Владимир Малик – Посол Урус-Шайтана (страница 6)
Они спустились в глубокий овраг, где горел костер. По склонам паслись стреноженные кони. На холодной, промерзшей земле сидели и лежали люди – захваченные в полон мужчины, женщины, подростки. Возле них с обнаженными кривыми саблями ходили татары-часовые.
Заметив прибывших, от костра поднялись двое, придержали коней у Чернобая и сопровождавшего его татарина.
– Али, – обратился к нему Чернобай, – смотри товар, у меня времени мало.
С этими словами он кивнул парням, чтобы сняли с коней девушек. Бледные от страха и переживаний, они испуганно смотрели на татарина, который зацокал языком и расплылся в радостной улыбке.
– Ай-вай! Якши! Дуже допре! – путал он татарские и украинские слова. – Якши ханум![13] Ага[14] знает толк! Недаром моя делал такой опасный поход. Будет чем продавать в Кафу![15]
Он подошел к девушкам, грязными пальцами поднимал их подбородки и, цокая языком, заглядывал в глаза. Несчастные онемели от страха, вздрагивали от омерзения, но Али не обращал на это никакого внимания.
– Ай-вай! Якши ханум, – удовлетворенно повторял он. – Спасибо, мий дорогой труже, спасибо, ага Петро!
– Товар для ханского гарема, – сказал Чернобай. – Плати деньги, Али!
Покрытое оспой лицо татарина сразу стало суровым, непроницаемым. Глаза сузились.
– Сколько?
– По полторы тысячи цехинов![16]
Али проглотил слюну, словно подавился.
– По пятьсот.
Чернобай отрицательно покачал головой.
– По шестьсот. – Али облизал языком пересохшие на морозе губы.
– Ты выручишь по три тысячи, Али. Я знаю. Таких девчат еще никогда не продавали ни в Кафе, ни в самом Стамбуле. Они стоят больше, чем все твои невольники. – Чернобай скосил глаза в ту сторону, где ясырь. Мне они тоже не даром достались…
– Знаю, каждый охотник, выходя на охоту, рискует… Но денег ты за них не платил.
– Не стоила б овчинка выделки… Так какое твое последнее слово?
– По восемьсот – и ни цехина больше!
– Хорошо, – согласился Чернобай. – Но в случае опасности… сам понимаешь, они должны навек замолкнуть. Я рискую головой!
– Зачем такая разговор! – обиделся Али. – Не маленькая я, знаю. Удар саблей – башка с плечей!
Из-под полы засаленного тулупа достал мошну, отсчитал деньги, потом кивнул на Звенигору:
– А этого за сколько?
– Этот не продается, – сердито ответил Чернобай.
– Жаль. Видно, крепкая казак. Дуже допре работника могла стать. Бакшиш за него дала бы большой! Может, продашь?
Чернобаевы парни переглянулись. Один из них крякнул, очевидно желая что-то сказать. Но Чернобай поспешно отрезал:
– Нет, он мне самому нужен. Прощай, мурза. Наш договор остается в силе?
– Конечна. Моя думает, будут еще на Украине красивые девчата? – Али хихикнул. – Прощай, ага Петро! Пусть бережет тебя Аллах!
Чернобай вскочил на коня, еще раз махнул рукой, прощаясь с Али, и небольшой отряд из пяти всадников нырнул в темноту.
6
Промерзшая земля звонко гудела под копытами коней. Шелестел колючий обледеневший бурьян. Щербатый месяц раскачивался посреди неба, словно пьяный, и казалось, вот-вот сорвется и трахнется лысиной об крутой холм. И тогда настанет тьма.
Звенигора знал, что не месяц качается, а он сам колышется в седле. Тело совсем занемело. Туго связанные руки и ноги затекли, он перестал их чувствовать. Жесткий кляп ободрал ему и язык и рот, приходилось глотать собственную солоноватую кровь. Нестерпимо хотелось пить.
Его везли на смерть. Он знал об этом. Но где произойдет казнь и какую лютую смерть придумал Чернобай, его уже не интересовало. Лишь бы скорее все кончилось…
У высокого кургана, что виднелся на фоне синего неба, Чернобай остановился.
– Митрофан, на вершине много камней… Пойди принеси каменюку для этого байстрюка. Да не мешкай! – Парень бросился к кургану, а Чернобай обратился к Звенигоре: – Только не думай, чертово отродье, что мы тебя утопим. Нет, голубчик, это была бы слишком легкая смерть для такого… Мы посадим тебя на кол и подождем, пока он вылезет у тебя через горло… Вот какой смертью помрешь, голубчик!.. Зато и на том свете закажешь всем за тридевять земель обходить Чернобая!.. А потом привяжем тебе на шею камень и кинем в озеро, на корм карасям. Чтоб и следов не осталось!.. Ну как? Нравится?.. Нет?.. То-то же!
Он говорил бы и дольше, так как картины предстоящих мук врага доставляли ему удовольствие, но парень вернулся с камнем, и отряд тронулся дальше.
Через час они выехали на торную дорогу.
– Скоро озеро, хлопцы, – сказал Чернобай. – Еще верст пять…
Вдруг он замолк и начал прислушиваться:
– Вы ничего не слышите?
Все остановились.
– Будто всадник скачет, – неуверенно произнес долговязый Митрофан.
– Не будто, а действительно всадник, – подтвердил другой парень, в белом башлыке. – О-о, слышите? Приближается сюда… Кажись, один.
Вдалеке слышался звонкий топот – конь мчался галопом.
– Кто-то спешит в Чернобаевку, – сказал Чернобай и обратился к тому, кто в башлыке: – Отъезжай с этим за кусты, а мы тут подождем – узнаем, кто это скачет…
Хорь дернул коня Звенигоры и остановился тут же, за кустом.
Топот приближался. Вот показалась темная фигура всадника – он мчался во весь опор. В мертвой тишине ночной степи громко звенела мерзлая дорога.
Заметив на дороге незнакомцев, всадник осадил коня.
– Кто такие? – выдохнул тревожно.
– А ты кто и куда направляешься? – в свою очередь спросил Чернобай.
– Я еду в Чернобаевку.
– К кому?
– К Петру Чернобаю.
– Я и есть Петро Чернобай. Что случилось? Что за спешка? Подъезжай сюда.
Всадник подъехал поближе, пристально вглядываясь в незнакомцев, готовый при малейшей опасности повернуть коня назад.
Но вот Чернобай поднял голову, и месяц осветил его лицо. Из груди всадника вырвался облегченный вздох.
– Ф-фу, так и есть – хозяин! – Он подстегнул коня и приблизился вплотную: – Я от полковника…
– Что с отцом? – вскинулся Чернобай. – Ему хуже?
– Помирают… Просили, чтоб вы немедля прибыли к нему. Едем!.. Дорога каждая минута!
– Матерь Божья! – вскрикнул Чернобай. – Успеем ли? У меня конь совсем загнан…
– Авось еще поспеем. Однако мешкать нельзя!
– Едем! Герасим, ты со мной! А ты, Митрофан, с Хорем… – Он что-то шепнул ему на ухо и с места послал коня вскачь.
Герасим и посланец погнали коней за ним.
Хорь, ведя на поводу коня Звенигоры, выехал на дорогу и спросил:
– Что он сказал, Митрофан?