Владимир Малик – Чёрный всадник (страница 21)
Никто не проронил ни слова. Даже Азем-ага молчал, угрюмо поглядывая немного раскосыми глазами на гетмана.
Только сотник Берендей, казалось, чувствовал себя здесь уютно и в безопасности, на его изрытом оспой лице играла какая-то странная улыбка. Когда наверху захлопнулись двери и в подвале наступила тишина, в которой было слышно, как потрескивает пламя свечи, он сам лёг на топчан и обратился к пахолкам:
— Начинайте!
Юрась удивлённо уставился на него.
— Ты что паясничаешь?
Берендей весело оскалил зубы.
— А что же, ваша ясновельможность, мне делать? Плакать ли буду, смеяться ли — все одно не поверите мне…
— Но ты присвоил то, что принадлежит моей казне!
— Ну и присвоил… Ей-богу, присвоил!
— Что именно?
— Да вот вшей вдосталь набрался от вашего вшивого войска, пан гетман… Что есть — то есть! — и он подчёркнуто-нарочито стал почёсываться.
Юрась вскипел:
— Над кем насмехаешься, дурень? Подумал ли ты, кто я и чью фамилию ношу?
— Бог с вами, пан гетман! Пусть у меня язык отсохнет, если я посмею хоть в мыслях посмеяться над славным именем вашего отца!.. Если и смеюсь я, то только над тем вшивым войском, которое судьба всучила нам за грехи наши!
— Не вывёртывайся! Это тебе не поможет!
— Я знаю… Потому и говорю — начинайте! Да чешите же, иродовы души, мои пятки так, чтоб было мне не грустно, а весело! — обратился он к пахолкам, вчерашним своим подчинённым. — Чтобы умирал я не плача, а смеясь!.. Слышишь, Петро?
— Слышу, — глухо отозвался молодой пахолок.
— И ты, Иван… Развесели своего сотника напоследок, будь ты неладен!
— Да уж постараюсь, благодетель мой, — хмыкнул второй пахолок, поплёвывая на руки и вопросительно глядя на гетмана.
Юрась подал знак начинать.
Берендею отсчитали триста ударов. Дважды его отливали водой. Но он упрямо стоял на своём.
— Ни одного шеляга не присвоил… Умереть мне на этом месте!.. Это собака Многогрешный набрехал на меня. Иуда!
В конце концов гетман засомневался: может, и правду говорит сотник?
— Ещё живой? — спросил он, когда Берендей затих и лежал неподвижно, как бревно.
— Только и того, что тёплый, — ответил пахолок, вытирая рукавом вспотевший лоб. — Ещё разок вытянуть получше кием — и врежет дуба!
— Ну ладно, хватит! Если очухается, пусть живёт на здоровье.
Многогрешный наклонился к Юрасю.
— Как можно, ясновельможный пан гетман! — прошептал вкрадчиво. — Если он выживет, так станет злейшим врагом вашим!
— Почему он должен быть моим врагом, если я дарую ему жизнь? Наоборот, он будет мне благодарен! — сухо сказал Юрась и, встав с табурета, добавил громко, чтобы все присутствующие слышали: — Я справедлив к своим подданным!
Он пошёл к двери. Свита расступилась, давая ему дорогу. Все выходили молчаливые, угнетённые. Во дворе Ненко с Младеном и Якубом немного поотстали.
— Аллах экбер! — прошептал Ненко. — Этот святоша — настоящее чудовище! Неужели султан и великий визирь не знают, что здесь происходит?.. А если знают, то почему терпят такое изуверство?
Младен и Якуб переглянулись. Понимающе улыбнулись друг другу. И хотя невдалеке на виселицах покачивались Астаматий и Вареница, а над Выкоткой с криком кружилось чёрное вороньё, на сердце у них стало легче: душа Ненко, по всей видимости, окончательно очистилась сегодня от янычарского духа.
На площади перед виселицами Юрась остановился, но смотрел он не на казнённых, а на нескольких всадников, которые въехали в крепость и направлялись прямо к нему. Они ехали медленно. Лошади едва переставляли ноги от усталости.
— Пан Иван, ты? — воскликнул в удивлении Юрась, узнав в переднем всаднике полковника Яненченко. — Почему ты здесь?
Яненченко слез с коня, бросил повод казаку и, сгорбившись, приблизился к гетману. Устало поклонился.
— Нет больше ни Корсуня, ни Ржищева, ни других городов и сел вдоль Днепра, пан гетман…
— Как это нет?
— Сын гетмана Самойловича полковник Семён Самойлович внезапно, неожиданно для всех нас напал с большим войском — с полком Переяславским — и все спалил… А людей вывел за Днепр… Тех, кто оказал сопротивление, приказал уничтожить…
В глазах Юрася вспыхнула ярость. Он топнул ногой.
— А ты?.. Где был ты, полковник?!
— Я оборонялся… Но сколько у меня казаков?
— Однако ты сам живой!
— А что мне было делать — пустить себе пулю в лоб?
— На что же ты надеешься здесь? Неужели думаешь, что я дам тебе новый полк?.. Чтобы проспал также, как и Корсунщину?
— Я дрался, Юрий… Я не из пугливых… Но сила силу ломит!
— «Сила, сила»!.. Вот вздёрну всех вас на перекладину, как этих паршивцев…
Гетманская свита замерла, поражённая вестью. Азем-ага понурил голову и смотрел на носки своих сапог. Он не боялся, что гетманский гнев может обрушиться и на него, ведь ему подчинялись все янычарские и татарские отряды, расположенные на Правобережье, он сам мог в любой момент — будь на то приказ султана — вздёрнуть на перекладину Юрася Хмельницкого с его полковниками и сотниками. Нет, он думал об ином: как доложить в Стамбул о новом разорении Корсунщины и на кого лучше свалить вину — на гетмана или на полковника Яненченко, чтобы самому выйти сухим из воды.
Полковник Яненченко как-то странно взглянул на Юрася, и в его красивых, опушённых густыми ресницами глазах загорелись недобрые огоньки. Но он сразу же пригасил их и опустил голову.
Юрась ещё раз в ярости топнул ногой, заскрежетал зубами, а потом быстро побежал к своему дому и, грохнув крашеными дверями, исчез за ними.
8
В воскресенье, в первый день масленицы, Златку, Стёху, Младена, Ненко и Якуба позвали на ужин к гетману. За ними пришли Многогрешный и Азем-ага.
Это приглашение всех удручило, но ни Младен, ни Ненко, ни Якуб не посмели отказаться, так как уже достаточно хорошо изучили своевольный и необузданный в гневе характер гетмана и знали — возражать Юрасю в чем бы то ни было опасно.
Златка и Стёха попытались заикнуться, что не пойдут: мол, делать им там, за гетманским столом, нечего, что для них это слишком большая честь, но Многогрешный повысил голос:
— Одевайтесь — и без разговоров! Сочли бы за счастье приглашение на гетманский ужин!
У Златки сердце оборвалось, похолодели руки. Расчёсывая косы и одеваясь, она припоминала те короткие минуты, когда пришлось видеться с гетманом, его липкий, пристальный взгляд. Она боялась встречи с ним на этом званом вечере.
Златка надеялась, что со дня на день появится Арсен. Но его все не было, и она трепетала — вдруг с ним случилось что-то худое? Утешало девушку только то, что рядом были отец с братом, которые не дадут её в обиду.
Красавица Стёха тоже притихла, сникла. Розовые щеки побледнели, движения стали медленными, неуверенными, а голубые глаза потемнели от тревожного волнения.
Плача и охая, старая Звенигориха заплела девушкам косы, одела их в лучшее, что только было, а потом, провожая до порога, тайком перекрестила обеих.
— Пусть хранит вас матерь божия, голубушки! — прошептала, вытирая слезы. — Да и сами себя берегите!
Вышли на крыльцо. Порывистый пронизывающий ветер заставил каждого поплотнее запахнуть кожух. Девушки поцеловали матери руки и пошли вслед за Многогрешным. Позади всех тяжело шагал на кривых ногах Азем-ага.
В доме гетмана было жарко натоплено. Потрескивали горящие свечи. Пахло воском. В гостиной — длинный стол, заставленный мисками и тарелками с едой, приплюснутыми бутылками с наливками и горилкой. Вдоль стен стояли старшины — все вместе: украинцы, турки, татары. Вполголоса переговаривались, поглядывая на двери гетманских покоев.
Многогрешный тихонько постучал. Не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь.
— Гости собрались, ясновельможный пан гетман, — доложил негромко.
Немного погодя в гостиную вошёл Юрий Хмельницкий. Одетый в чёрный бархатный кунтуш, который оттенял бледность его лица, чисто выбритый, он выглядел помолодевшим и торжественным. Даже грозные ледяные глаза не казались сейчас такими холодными, — внезапная улыбка, едва тронувшая губы, согрела их и придала лицу гетмана выражение доброжелательности и мягкости.
Все стоя поздравили гетмана, подняли за его здоровье наполненные до краёв бокалы. Он поблагодарил, выпил и без лишних слов попросил приступить к трапезе.