Владимир Максимов – Мечтатель (страница 4)

Через неделю все было кончено! Французские полки без оружия, но со знаменами и знаками отличия отправились на зимние квартиры по городам и весям империи, раненых определили по госпиталям, а французская артиллерия заняла свое место в московском арсенале. Полковнику, так некстати принесшему вести из Петербурга, с извинениями была возвращена свобода и шпага.

Командующий, однако, уже который день ходил мрачнее тучи: он как никто другой понимал, что он ослушался приказа государя и, как ни крути, сделал это сознательно. Он был близок к государю, причем давно – с того самого заговора против его отца – Павла Первого. Государь любил генерал-лейтенанта, который, в свою очередь, сохранял его расположение до недавних пор, а поэтому очень хорошо знал характер монарха. На снисхождение рассчитывать не приходилось; государь болезненно самолюбив, и все заслуги генерала не помогут избежать монаршей кары. Естественно, после того как французская армия была разоружена, командующий отправил в Петербург донесение, в котором попытался (правда, довольно неуклюже) оправдаться, ссылаясь на то, что получил приказ государя с опозданием. «Вот жестокая судьба! – сокрушался он. – Надо же ей поставить такие жестокие условия: или получить славу, но погубить себя, или остаться в фаворе и прозябать дальше в генерал-адъютантах».

Тучи над головой генерал-лейтенанта между тем сгущались. Государь вел переговоры о заключении мира сам, и не с кем-нибудь, а с самим Наполеоном. И тут вопреки его обещаниям война прекратилась помимо их переговоров – пусть даже и полной победой. Такой удар по своему самолюбию император не мог простить никому.

Таковы были настроения при дворе, но это в Петербурге, а здесь – под Москвой – дело иное. Русская армия, поверившая в свои силы, победившая грозную армию, подчинившую себе пол-Европы, не просто любила, а воистину боготворила своего командующего. Московское дворянство, чудом сохранившее свои дома в Москве и имения под Москвой, наперебой славило гений командующего русской армией.

После разоружения, а на самом деле – капитуляции, армии Наполеона русская армия, не получая приказов из Петербурга (государь прекратил всякие сношения с командующим), отправилась на зимние квартиры в Москву. Здесь дворянство и купечество после молебна по случаю «избавления города от нашествия неприятельского» устроило торжество, куда было приглашено высшее командование русской армии, а также и пленные маршалы Наполеона. После торжественных речей, когда французским военачальникам великодушно были возвращены их шпаги, в самый разгар празднества вдруг явился управляющий Свиты Его императорского величества князь Волконский.

Петр Михайлович прибыл с совершенно определенной миссией и недвусмысленным приказом Его величества – отстранить главнокомандующего от командования армией и доставить его незамедлительно в Петербург, а если он не подчинится, то взять его под стражу и отправить под конвоем. Князь, прибыв в Москву, однако, быстро понял, что обстановка здесь иная, чем она кажется государю из Петербурга. Командующего принимают как героя, спасшего Отечество от Наполеона, армия готова за него в огонь и в воду, и во что выльется попытка его арестовать – совершенно неясно.

Поручение Его величества надо было выполнять. Но как? Князь Петр Михайлович решил положиться на промысел божий и решительно направился к командующему, деликатно увлек его в сторону и быстро стал излагать ему свои резоны.

Между тем в зале, где проходили торжества, появление Волконского не осталось незамеченным. Бывшие здесь генералы, ожидавшие рано или поздно грозы из Петербурга, но готовые стоять горой за своего командира, обступили плотным кольцом беседующего с князем Волконским командующего. Петр Михайлович, ожидая худшего, стал убеждать генерал-лейтенанта послушаться повеления государя и отправиться в Петербург.

Командующий князя почти не слушал, он отстраненно смотрел печальным взглядом мимо Волконского. Нужно было принимать решение.

– Михаил Богданович, принимайте командование армией, – обратился он к Барклаю-де-Толли. – По приказу Его величества я тотчас отправляюсь в столицу.

Мрачный осенний Петербург. За окном дворца тяжелые, свинцовые, невские волны, движущиеся почему-то против течения могучей реки. Серые приземистые равелины крепости на другом берегу размыты и нечетки, а потому кажутся совсем нестрашными.

– Ваше превосходительство, сей день Его величество Вас принять не сможет, – сказал адъютант негромким, но таким четким голосом, что все, находящиеся в приемной, хорошо расслышали этот жестокий приговор.

Который уже день, проведенный бывшим главнокомандующим победоносной русской армии в приемной государя, заканчивался этими словами. После заключения мира и возвращения Бонапарта во Францию, где тот, по слухам, тут же стал набирать новую армию, награды и милости посыпались как из рога изобилия. Сей приятный поток обошел генерал-лейтенанта стороной, мало того – придворные, да и бывшие боевые соратники, стали сторониться его, а государь демонстративно делал вид, что его не существует, и при дворе имя бывшего командующего попросту не упоминалось.

Сегодня, как и вчера, как и десять дней назад, генерал после тщетной попытки попасть на аудиенцию к государю покидал дворец, полный мрачных мыслей. Внизу парадной лестницы его нагнал князь Волконский и быстро – на ходу – сказал то, что он и сам давно понял, только все никак не мог с этим смириться.

– Послушайте доброго совета, господин генерал, – вкрадчиво сказал управляющий Свиты, – к государю вам сейчас являться не стоит.

– Что же мне делать? – растерянно спросил генерал.

– Подождите, может государь смягчится и, даст бог, опять вернет вам свое расположение. А пока отправляйтесь к себе в имение.

– Это приказ Его величества?

– Считайте это моим дружеским советом.

– Хорошо, я завтра же уеду.

– Вот и отлично, а в качестве награды за ваши военные заслуги Его величество пожалует вам чин генерала от кавалерии.

На следующее утро генерал от кавалерии сел в карету, запряженную почтовыми лошадьми, и отбыл в Тульскую губернию.

Дверцы кареты закрылись с тяжелым железным стуком, экипаж тронулся, а механический женский голос без всякого выражения произнес: «Осторожно, двери закрываются! Следующая остановка – «Камышовая улица»».

Илья вздрогнул, с недоумением посмотрел по сторонам и, очнувшись, с досадой подумал: «Вот незадача. Опять остановку проехал».

Трамвай проскрежетал на повороте и плавно подполз к следующей остановке. Теперь Илья должен был поторопиться, чтобы вернуться назад и не опоздать на работу. Быстро добежав до монументальных дверей одетого в серый гранит цоколя здания помпезной архитектуры, он прошмыгнул внутрь, прошел через турникет и затерялся в лестницах и переходах большого офисного центра, населенного множеством компаний, фирм и фирмочек и до отказа набитого офисным планктоном обоего пола.

Илья работал, если этот глагол вообще подходит для описания того вида деятельности, которым он занимался вместе с восемью своими сослуживцами, в средней руки организации, занимающейся изготовлением и установкой дешевых пластиковых окон. Собственно, занимались изготовлением и установкой иные люди, где-то там – в другом месте, а здесь – в офисном центре – находился «отдел продаж», где священнодействовали называющие себя менеджерами работники: принимали клиентов, рассчитывали стоимость, заключали договоры, отвечали на звонки.

На эту работу Илью пристроили его родители – если точнее, отец – после того как получивший на руки диплом о высшем образовании сын вступил в самостоятельную жизнь и около года искал себя и область применения своих знаний. Илья не слишком торопился и выбирал место работы тщательно и придирчиво, и в конце концов родителям это надоело, поскольку «самостоятельная жизнь» их отпрыска протекала в их семейной квартире и за родительский счет. И отец, и мать Ильи работали вместе в получастной-полугосударственной конторе, занимающейся изготовлением и экспертизой каких-то технических проектов, зарабатывали они немного, а их возраст не давал больших надежд на карьерный рост. В итоге сыну был поставлен ультиматум: или он идет на работу, предложенную папиным соседом по гаражу, или его снимают с семейного довольствия.

Так Илья стал продавать окна, но неожиданно эта работа ему понравилась. Здесь относительно сносно платили, не надо было сильно напрягаться, а главное – эта работа позволяла не слишком ломать привычный мир Ильи, сложившийся и устоявшийся в его воображении. Этот мир был далек от происходящего в реальности, но нисколько не диссонировал с его повседневной жизнью. То, что он делал в реальности, вообще, мало его беспокоило, он все равно жил другой жизнью, той, которую рисовал себе в своем воображаемом мире. А там Илья был великим и знаменитым; примеряя на себя образы различных исторических персонажей, он жил в разные эпохи, совершал подвиги, выигрывал сражения, вершил судьбы стран и народов; там он переживал взлеты и падения невиданного масштаба.

В этом смысле вся недлинная сознательная жизнь Ильи, начиная со школьной скамьи, строилась им с тем расчетом, чтобы создать себе условия для регулярного и длительного погружения в пучину своих мечтаний, при этом еще и тщательно скрывая это от близких и окружающих. Это стало его наркотиком, его навязчивой идеей. Илья, конечно, делал то, что должно делать с точки зрения родителей, учителей, преподавателей, но неизменно с внутренним чувством досады от того, что это заставляет его отвлекаться от приятных погружений в мечтания.