Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 60)
Сколько времени проходит — неизвестно. Струйки света постепенно исчезают. Наверное, на дворе ночь. Холодно. Прижавшись друг к другу, мы спим и не спим. И все молчим. Считаю удары сердца Козыря. Но вот снова в вагоне светлеет. Визжат колеса. Остановка. Кто-то пробегает у вагона. Дверь полезла в сторону.
— Колька, выходи! — сказали снаружи бодро. — Скорей, деревня!
Коляка поднимается с соломы, лезет под занавеску. На миг мелькает солнце.
— Как у тебя? — спрашивают Коляку.
— Спокойно.
— Много новеньких?
— Четверо.
В вагон проникает прохладный свежий воздух. Я подползаю к занавеске, поднимаю уголок ее. Высовываю голову и получаю удар кулаком между глаз. Брызжут искры. Отпрыгиваю. Из носа капает кровь. Там, где лежат четверо, один захихикал:
— Посмотрел! Больше не полезет!
Росиня просыпается и шепчет, что выглядывать нельзя, могут за это плеткой отходить.
— И кричать нельзя, и громко разговаривать нельзя.
Витька в рубашке. Он отрывает от подола клочок материи и подает мне:
— Заткни ноздри, кровь вытечет. И ляг на спину.
У меня сжимаются кулаки, от злости и от боли наворачиваются слезы.
Коляка вернулся. Что-то жует. Карманы у него раздуты. Он быстро выбрасывает содержимое карманов на сено, просовывает голову за занавеску и стоит. У вагона какая-то возня. На мгновение чей-то тонкий голос вскрикивает и смолкает. Похоже, душат кого-то. Коляка нетерпеливо переступает с ноги на ногу. Нагибается и тянет что-то. Лезут полицейские. Проносят в угол мешок. Из мешка показываются босые ноги. Поезд трогается. Снова темнота.
— Снимай, снимай! — хрипит голос.
— Она не дышит…
Молчание.
— Жива… Сейчас очухается…
Потом я вижу юбку, белую кофточку, белое тело. Отворачиваюсь и стараюсь ничего не слушать…
Следующий раз останавливаемся ночью. Девушка, которую затащили в наш вагон, высокая, и коса у нее длинная, чуть ли не до колен. Пошатываясь, она бредет к открытой двери, прыгает из вагона. И сразу истошно кричит.
— О-о-о! — разносится в тишине. Крик постепенно удаляется и затихает…
Проходят ночь, день, еще ночь, еще день. Не знаю точно, сколько дней и ночей, и все они длинные, как зима…
Животы у нас приросли к спине. Во рту сухо и горько. Через большие промежутки времени в вагон кидают прямо с ботвой сахарную свеклу. Мы расхватываем ее. После свеклы Коляка приносит в сумке хлеб и бросает всем по куску. Бросает, как собакам. Некоторых заставляет становиться на колени, кланяться и после этого дает. Я повидал разных плохих людей, но такого гадкого и мерзкого человека вижу впервые. И зачем-то допрашивает каждого из нас. Где жили? Что ели за обедом? Кто родители? И меня призывает на допрос. Я смотрю на широкое лицо с толстым носом, на прищуренные глаза, которые то ехидно усмехаются, то разом выкатываются и зло глядят.
— Ну, что жрали у вас за обедом? — Коляка раздвигает губы и циркает на меня слюной, пропуская ее между верхними зубами. — Кто твой отец?
Я молчу. Хочется броситься на него или просто ударить по щеке. Но не делаю этого: он очень сильный. Плечи у него большие, грязные и кулаки большие.
— Пошел вон! — Нога в мадьярском ботинке больно бьет меня.
Я отхожу и сажусь возле Козыря. Ничего, наступит момент, можно будет расправиться с Колякой и сбежать. Сейчас нет смысла это делать — приведут нового. Да еще излупят или под колесо кинут. Поэтому когда Коляка дает нам затрещины — мы терпим. Терпим и тогда, когда он, остановившись посередине вагона, расстегивает штаны и писает на головы, на плечи, на руки. Я думаю о том, что, если бы мы все набросились на Коляку, непременно бы одолели его. Но многие из ребят худые, слабые. Этот мерзавец их так запугал, что они пикнуть не смеют. Я, Козырь, Витька и Росиня держимся вместе и никогда не деремся друг с другом из-за еды. Коляке это не нравится, и он больше всех пристает к нам. Дольше всех дразнит хлебом. Один из четверых Колякиных приближенных — худой и стриженый, одетый в сапоги и фуфайку — хихикает, глядя на нас. Он и остальные приближенные сами не издеваются над нами, а делают это только по приказанию Коляки.
— Две «буханки» этому! — командует Коляка, развалившись на сене. — Пышных и хрустящих две!
Тому мальчишке, на которого указал Коляка, кто-то из приближенных проводит ладонью по голове, по спине. Мальчишка сжимается и закрывает глаза.
— Пли! — кричит Коляка.
Пальцы хватают кожу, оттягивают ее, и Колякин приближенный сечет по ней ладонью. Когда он сечет, кажется, что он обрезает кожу. У меня на боку три синих с кровью пятна от этих «буханок».
Приближенные чешут Коляке пятки, тело, ловят в его одежде вшей.
Раньше мне приходилось голодать, это было не очень страшно, а сейчас такой голод, что, кажется, съел бы и лягушек, и земляных жаб. Зубы стучат. Когда стискиваю их, не так хочется есть. А Коляка чавкает и ночью. В темноте хочется подползти к нему и наброситься. Но я сдерживаюсь. Козырь тоже сдерживается.
И вот однажды терпение все-таки лопается. Вагон замедлил ход. Коляка, не дождавшись остановки, расстегивает штаны и, улыбаясь, поливает стену. Вдруг он круто поворачивается — и теплая струя бьет мне в ухо, в глаза, в губы. Я холодею, шея вытягивается. Взвизгиваю, испускаю страшный вопль, от которого разом прибавляется сил, и прыгаю на негодяя. Он не ожидал толчка и оседает на пол. Впиваюсь пальцами в горло и тычу лбом перед собой. Чувствую мягкое тело и кусаю зубами. Подлетаю в воздухе, грохаюсь на пол. Вскакиваю. Из глаз — искры. Темно. Падаю. Удары сыплются на голову, в бока. Сейчас умру, сейчас конец. Воздуха нет.
— Гаденыш! Гаденыш! — хрипит голос надо мной.
Удары внезапно прекращаются. На шее у Коляки висит Козырь. Витька кидается под ноги врагу, и тот падает. Поднимаюсь. Корчась от боли, шагаю и валюсь на широкую Колякину спину. Хватаю зубами за ухо, кулаками бью под бока.
— А-а! — орет Коляка.
Мы молчим и уже не бьем Коляку, только стараемся прижать его к полу. Но он сильный. Сейчас поднимется, расшвыряет нас. Пальцы левой руки у меня совсем обессилели. Царапаю щеку Коляки, а ухватить не могу.
— Росиня! Росиня! — вырывается из меня стон. — Помоги, Росиня!
Он стоит, прижавшись к стене, и молчит в испуге.
— Росиня!
Наконец Росиня нагибается, мелькает ведро из-под воды. Бум! Бум!
— Еще, еще! — прошу я.
Колякина спина подо мной слабеет.
Вагон остановился, и дверь открылась. В глаза бьет яркий дневной свет. Зажмуриваюсь и опускаюсь на пол. Меня отшвыривают в сторону. Куда-то тянут за ноги. Лечу, машинально выставляю вперед руки и шлепаюсь на землю. Рядом падает Козырь. Витька падает на меня. Ой, как больно! Козырь дрожит. Лицо у него в крови, зубы оскалены. Ищу, во что бы вцепиться зубами. Мы — три маленьких окровавленных зверька, у которых еще колотится сердце. Перед глазами что-то белое. Это рука. Хватаю зубами палец. Чем-то бьют в ухо, в плечо, по голове. Пусть бьют, пусть убивают. Разжимать зубы нельзя. Меня трясет. Чувствую во рту теплое и чуть соленое. Чтоб не захлебнуться, глотаю. Ничего не слышу. Лечу в какую-то темную, звенящую пропасть…
Раскрываю глаза. Лежу на полу. Вагон подрагивает. Темно. Равномерно постукивают колеса. Соображаю, что веки у меня слиплись и не раздвигаются. Протираю глаза. Запекшаяся кровь осыпается шелухой. Козырь лежит рядом. Витька и Росиня сидят около нас. Витька сует кусок хлеба.
— Борька, на, ешь, — шепчет он.
— Где Коляка?
— Его нет. Он в другом вагоне. Тут теперь полицейский. Больно?
О-ох! Не шевельнуться. Все болит. Закрываю глаза. Сую в рот хлеб. Жевать больно. Нижние передние зубы качаются. Проглотив хлеб, вздыхаю. Меня плавно несет по какой-то реке. На берег смотреть нельзя — голову не повернуть, и я плыву, удивляюсь, почему это я не машу руками и не тону…
Когда снова прихожу в себя, мы стоим. Дверь отодвинута, и занавесь поднята. Видно поле, за ним сосновый лес. Правее несколько хат, крытых соломой. Около хаты женщина стоит. Приложив ладонь ко лбу, смотрит в нашу сторону. Козырь сидит. Появляется Витькино лицо.
— Жив?
В вагон забрался полицейский. Ему подают ведра с водой. Ни слова не говоря, он поливает нам на головы.
— Мойтесь, — бросает он коротко.
Мы не понимаем.
— Ну! Мойте головы! — приказывает он.
Забрался в вагон еще полицейский. У него на рукаве красная широкая повязка.
— Эти, что ли, дрались?
— Только вот — четверо.
Спросивший оглядывает нас и спрыгивает на землю.
— Обмой их, чтоб крови не было, — говорит он оставшемуся полицейскому, — а то черт знает, как посмотрят…
Заглянул к нам немец. Понюхал воздух, посмотрел на меня, что-то гавкнул и скрылся.
— Может, этих выпустить — у колодца помоются? — спрашивает полицейский того, который с повязкой.
— Разбегутся, потом лови их… Здесь вымоются.