Владимир Ляленков – Ожидание лета (страница 6)

— Осколком от зенитного снаряда.

— Все зайдите за дом!

— За дом, за дом уходите!

Хозяйку унесли в комнату.

— Ничего страшного, — говорит отец, — если бы без платка была, то смерть, а так череп не пробило.

Убегаю к воротам.

— Угодил на Ленинскую. На вокзале пожар, — сообщает с крыши Виталий Александрович.

— Ракеты! Смотрите: там ракеты! Сволочи!

Внезапно полнеба освещается заревом, зарево держится, чуть уменьшается и так остается.

— Горит!

— Что же это, а?

— Это еще цветики, ягодки будут впереди.

— По всем фронтам наступает.

— Надо в деревню ехать.

— Неужели он и сюда придет?

— Не допустят.

…Утром по радио объявляют воздушную тревогу, но немецкие самолеты пролетают за Курск. Мама на работу не пошла — их учреждение закрылось. Отец рано утром ушел из дому. Я сбегал за Ванькой, и мы в саду у нас роем бомбоубежище. Грунт твердый — глина. К вечеру вырыли траншею и здорово устали. Хотели накрыть траншею досками от забора, хозяйка не разрешила. У нее в сарае разыскиваем три больших куска фанеры. Бомбоубежище готово. Притрусили его сверху землей, травой, огородили палками, чтобы кто не наступил и не провалился.

Хозяйка в сарае сама вырыла яму. Мама шьет мешки. Дина ей помогает. Значит, мы собираемся уезжать. Бабушка на примусах топит жир в кастрюлях.

— Зачем столько?

— На дорогу.

— И ты поедешь, бабушка?

— Нет, куда мне! Я к Зине уйду.

Ванька поторапливает с бегством. Я верчусь в комнате, никак не удается стащить ружье. В комнате все вверх дном, матрацы задраны. Ящики комода выдвинуты. На стульях, на столе кучи белья и одежды. Мама и не смотрит на меня. Она шьет, шьет и шьет. Иногда плачет. Дина обнимает ее и говорит:

— Не плачь, мама.

— Ну не буду, не буду, доченька.

Появляется отец и с ним двое мужчин. Один в гражданской одежде, второй, с бородкой, в военной форме. На петлицах у него по две шпалы. Гражданский вскоре уходит с каким-то портфелем. Отец и военный жгут на припечке бумаги.

Уходя, военный говорит отцу на крыльце:

— Значит, в Тиму.

— Да, там.

— Если удастся…

— Документы все вывезли?

— Часть сожгли.

Они пожимают руки, и военный направляется к воротам. Я чуть не подпрыгиваю: отец из кармана брюк достает пистолет и кладет его в боковой карман пиджака. Сам роется в комоде и уходит. Через час прибегает и ругается:

— Черт знает что! Ружья у населения отбирать! Зачем это?!

Снимает со стены ружье и куда-то его уносит. Что мы будем делать без ружья? Бегу к Ваньке и докладываю о случившемся. Он сидит в своем маленьком сарайчике и вырезает ножом из доски рукоятку для самопала.

— У нас мать отнесла ружье, — говорит он спокойно, — дура она у меня. Придется самопалов наделать. У вас много спичек?

— Много… есть спички.

— Стащи их. Все равно никому нужны не будут.

Уточняем подробности побега, и я лечу домой. За Курском постоянно гудит. Похоже, где-то далеко грохочет и раскатывается гром. На кухне я обшариваю все закоулки, ищу спички. Стою, глядя в окно, и, как только бабушка выходит во двор или в комнату, я хватаю коробки, сколько удается, и сую за пазуху.

С хозяйкой нашей приключилось что-то. Она сидит у входа в свою половину дома на низеньком стульчике и смотрит на помойное ведро. Изредка дотрагивается пальцем до перевязанной головы, положения не меняет. У нее, должно быть, сотрясение мозга. Она не обращает внимания на мои воровские прыжки. Спичек набираю коробок десять. Уношу их в бомбоубежище и прячу в картонную коробку из-под граммофонных пластинок. Там лежит уже маленький топорик и хозяйкин кухонный нож, похожий на кинжал. Голова идет кругом, возвращаюсь в дом. Как лунатик, брожу по комнате.

— Ты что на цыпочках ходишь? — спрашивает мама.

Я вздрагиваю. Да, я хожу на цыпочках. Нужно вести себя проще.

— Страшно немного, — говорю я.

Помогаю запихивать вещи в узлы. Не знаю, как и когда засыпаю между двумя мешками.

— Разбудить его? — спрашивает бабушка.

— Не нужно. Подложи под голову подушку, — отвечает мама.

Дина подсовывает мне под голову подушку, и больше я ничего не слышу.

Ночью опять суматоха в доме. Вскакиваю. Зениток не слышно. Гула самолетов нет.

С улицы доносятся незнакомые голоса. Бабушка проходит мимо. Она что-то несет во двор.

— Что такое, бабушка?

— Спи, спи, — отвечает она, — беженцы наехали.

Я видел беженцев. Они на телегах проезжали по Красноармейской. Зачем они остановились?

Рано утром я во дворе.

Около Таниного домика стоят телеги. К ним привязаны лошади, жующие сено. На телегах узлы и мешки. Обхожу возы и рассматриваю их. На одном вижу черную собачку. Останавливаюсь и смотрю. Собачка негромко, осторожно ворчит. Тотчас большой полосатый мешок зашевелился, и из него показывается лохматая, большая голова старика с большим горбатым носом. Старик смотрит на меня из-под нависших седых бровей, сморкается, и голова его снова исчезает в мешке.

Рядом с большим мешком лежит маленький. Он тоже полосатый, как матрац, и кажется, там спит кто-то маленький. Вот это голова, вот это колени. Кто-то скорчился и спит. Осматриваю лошадей. Вспоминаю, как Пекарь мне сказал, что во время войны папиросы дороже всего на свете. Иду в дом. У нас они где-то есть: когда бывали гости, мама всегда подавала курящим папиросы. Пока все спят, шаркаю руками в ящиках комода. Вот — целых пять пачек. В случае чего променяем на хлеб.

Бегу к Ваньке. Он в сарайчике, напильником пропиливает дырочку в медной трубке. Полдня мы изготовляем самопалы. Когда прихожу домой поесть, вижу, что мешки на телеге пусты. А на оглобле сидит девочка с белыми гладкими волосами в испачканном кисейном платьице. Она не оглядывается на меня, смотрит в одну точку, как наша хозяйка. Останавливаюсь шагах в четырех от нее, поднимаю с земли камень и бросаю его в забор. От стука камня девочка вздрагивает и смотрит на меня. Вижу худенькое, облупленное ветром и солнцем личико. Ноги и руки похожи на тонкие палочки, покрашенные коричневой краской. Кисейное платьице от пыли серое. Девочка посмотрела на меня безразлично, и головка ее снова опускается к земле.

— Вы беженцы? — спрашиваю я.

— Да. Мы из Винницы.

— А где твой дед?

— Дедушка и мама ушли за хлебом и за сахаром.

Я молчу, думаю, потом говорю:

— Ты есть очень хочешь?

— Нет. Я вчера очень хотела. И позавчера хотела. А сегодня мы покушали.

— Хочешь, я тебе яблок дам?

— Они кислые.