Владимир Ляленков – Крещенские морозы [сборник 1980, худож. M. Е. Новиков] (страница 33)

— А ты выпиваешь? — спросил врач.

— Выпиваю. Как же!

— И часто?

— Как придется. Всяко бывает. Вот и насчет выпивки вопрос есть, доктор. Ха! — вдруг воскликнул Гриша, вскочил, ударил ладонью по столу. — Нет, не зря я к вам пришел, доктор, не зря. Когда, знаете, один думаешь или тебя никто не желает слушать, то и не скажешь путного ничего. А сейчас я уяснил. — Он сел. — Начнем по порядку. Для ясности я вам буду обстоятельства приводить, а потом спрашивать, идет?

— Идет! — тоже ударил по столу доктор.

Пиво было выпито. За окном стало темнеть. Включили свет. Пациент, улыбаясь, ходил по комнате, заложив руки за спину. Потом рассмеялся и сел.

— Начнем вот с чего, доктор. Как ваше имя-отчество?

— Валентин Петрович.

— Очень приятно. Начнем с такого примера. У нас с матушкой две комнаты: у нее комната и у меня. Кухня у нас — и кухня и столовая. Так. Вот сижу я в воскресенье дома. По воскресеньям мы сейчас не работаем. Субботу иногда прихватываем, а воскресенье — шабаш. Будний день пролетает известно как. Встаю я в семь У матушки уже все приготовлено, завтракаем мы, беру я свою бандуру с инструментом и уходим в разные стороны. День пролетает, скажу вам, незаметно как. В пять кончается работа. Потом в прорабскую зайдешь послушать: ведь, знаете, не на одних же твоих полах и перегородках мир держится! Хочется знать, что на других объектах делается, какие где события и прочее. Просидишь в прорабской до шести, а то и дольше. Домой являешься в семь. Пока помылся, поел, то да се, пусть сегодня к Александре и не пошел, а не успел оглянуться, глядь — уж одиннадцатый час. А ежели ты прилег, то и на часы не успеешь глянуть — готов. Едва вытянул ноги — готов, спишь. Но вот воскресенье! Я газеты люблю просмотреть, Валентин Петрович, почитать книгу. Так, скажу вам, иной раз и не хочется, чтоб Митька Пивовар или Василий приходили. Намоешься под душем, отдыхаешь, как говорится. Вдруг — звонок, кто-то пришел. Слышу: шу-шу, хи-хи! Так! Матушка мне: «Гриша, иди покрути мясо на машинке. Гости пришли!» Я не отвечаю. «Григорий!» — кричит матушка. Иду. А у самого, знаете, кожа на спине стягивается. Вижу, что пришла эта самая Маша ее, Крутоярова. Она, знаете, из себя-то очень хорошая, серьезно. Кручу мясо, разговариваю, а на Машу и не смотрю, потому что гляну на нее и вижу Зинку! Вот хоть убейте меня, по глазам — Зинка, и все тут. А они не сходны лицами. Нисколечко! Они шутят, смеются, матушка меня подначивает, Валентин Петрович, а я взгляну на Машины руки, на ее лицо. Она возьмет нож хлеб отрезать, а мне в голову лезет: вот с таким ножом она кидаться на своего мужа будет. Каково? Справлюсь с мясом, уйду к себе, а вскорости матушка: «Гриша, иди обедать!» Я шапку в охапку и вон из квартиры. У Александры побуду…

Гришка вздохнул и помолчал.

— Хорошая она, Александра, Валентин Петрович, — вздохнул он опять, — уж такая приветливая, уж такая ласковая… Знаете, всякий раз, как приду к ней, думаю: не уйду от нее никуда. Поженимся. А потом она начнет говорить… Говорит-говорит — и, знаете, верить начинаю ей, что жениться нам нельзя. А уж такая хорошая, Валентин Петрович! Я ей верю во всем. Она не обманет. Погодите, я вас с ней познакомлю. Вам сколько лет?

— Двадцать девять.

— Женаты?

— Да.

— Жаль. Вы по годам как раз, выходит, для нее. Она говорит мне: «Гриша, будь тебе хоть бы лет двадцать девять, мы бы с тобой поженились». А уж красавица, Валентин Петрович! И она, Валентин Петрович, говорит, чтоб я не шел в снабженцы. Ты, говорит, еще простой и дурной, не ходи сейчас к ним, а то испоганишься. Лет через пять, будет такое желание, тогда иди. Вот как мне это понимать? Запишите этот вопрос.

Врач записал…

3

За окном стемнело окончательно. Поликлиника опустела. Уборщицы подмели в кабинетах, в коридорах и тоже ушли. Только у психиатра горел свет.

— Вернусь домой, Валентин Петрович, злее прежнего. Молча разденусь — и в кровать. Слышу: матушка всхлипывает. Плачет. Господи, Валентин Петрович, куда деваться? Закрою голову подушкой и лежу. Она войдет в комнату в одной рубашке: «Гришенька, сыночек, ты у меня один, я тебе счастья желаю! Женись ты, голубчик мой, на Машеньке, будем мы жить одним домом». «Ведьма она! — крикну я. — Ведьма! Она подлизывается к тебе, а ты ничего не понимаешь! А я вижу по глазам — она ведьма! Иди, мама, спать ложись! И Ленку не смей сюда водить! Она гуляет с монтажником из „Сельэлектро“»!

Вот так накричимся и уснем перед утром, Валентин Петрович. А ведь, скажите, она женщина строгая, толковая. Думаете, легко руководить бабами? Матвей Ильич вон каким управлением руководит, а говорит, что отделочницами и за две тысячи не согласился бы командовать. В прежние времена, лет двадцать назад, когда меня еще и на свете не было, отделочники еще не были выделены в особое управление, вместе с нами, с трестовскими, работали. Тогда еще ничего не было. Прораб Соловьев был, замечательный специалист. Вот их выделили, поставили над ними Соловьева, а он сбежал отсюда через полгода. Просился обратно на общестроительные — ни в какую. А он партийный, отказаться нельзя. Дак довели его: чуть не повесился в гараже, Валентин Петрович. Временный гараж для милиции строили. В обед он забежал туда, какой-то милиционер шел мимо, заглянул, а Соловьев уже в петлю из бечевки голову сует. Каково? Уволился, бедняга. Матвей Ильич до сих пор жалеет о нем. Они вместе институт кончали. Так-то. А ведь матушка во как управляется с ними! Во! — Гриша показал кулак. — Ее и Матвей Ильич боится. А дома понятия у нее никакого нет: раскиснет и плачет всю ночь. Вот как мне с этим быть? Запишите вопрос.

Врач записал.

— А отец где твой? — спросил он.

— Погиб. Здесь же и погиб. Матушка меня им и попрекает. «Женись, кричит, остолоп, а то будешь таким, как батька твой: он во все дырки затычкой лез, потому и погиб!»

— Как он погиб, Гриша?

— Очень глупо, Валентин Петрович. Он столяром работал. Вот где сейчас центральная автобусная станция, там прежде болото было. Матвей Ильич говорил, провалился там в яму трактор ДТ-54, пригнали С-80, тросом стали тянуть. Как раз отец на обед шел. Сказал, значит, трактористам-бульдозеристам — мол, нужно бревна подложить под гусеницы. И стал помогать. С-80 как потянул, рванул, трос лопнул и концом стебанул отца — сразу до смерти. Вот матушка теперь всего и боится. Хочет, чтоб я женился, сидел дома, а главное: не вмешивайся ни во что, кричит. А я и не вмешиваюсь!

Помолчали.

— Ну, другое теперь, доктор. Другое и очень для меня важное. Я уже заикался об этом. Но скажу к примеру. Работает у нас начальником петэо Хабаров Виктор Николаевич. Рыжий, худой такой, будто его голодом морят каждодневно. И вид у него такой, что ему в кино представлять надо узника какого-нибудь концлагеря. В бане сойдемся с ним, дак мне даже боязно на него смотреть. В чем только у него душа держится: в совершенном виде скелет один и кожа. А толковый специалист. В сметах, в чертежах — толковей его нет в тресте человека. И спокойный, Валентин Петрович. За это я любуюсь им и завидую ему страшно. Знаете, в конце каждого месяца, когда выполнение подбивают, в петэо творится настоящий сумасшедший дом. Хабаров — начальник, но он сидит с инженерами в одной комнате. А инженера — женщины. Гвалт стоит ужасный. Мастера, прорабы то и дело прибегают, все кричат, телефоны трещат. У одного тысячи до плана не хватает, у другого полторы; тот напутал чего-то, этот в подсчете ошибся. Бухгалтерия бегает, плановики требуют справки. Знаете, зайдешь к ним, постоишь — и ежели вы новенький, подумаете, будто тут зарезали кого или пожар начался. А Хабаров Виктор Николаевич сидит за своим столом, курит, смотрит в бумаги, подписывает, звонит, а на лице его — полное спокойствие! Матвей Ильич вдруг, знаете, ворвется к ним с громами и молниями, а Хабарову хоть бы что! Никакого изменения на лице. Матвей Ильич и на него набросится. Тут бы, знаете, убежать куда-нибудь или шарахнуть чем по башке Матвея Ильича, чтоб не орал, а Хабаров хоть бы что. Достанет документ… «Вот, пожалуйста, скажет, читайте». И занимается своим делом. Как вот таким стать спокойным, Валентин Петрович? Я б тогда со всей душой пошел бы в снабженцы. Я к любому начальнику в кабинет заходил бы, беседовал и соображал. А сейчас не могу. Стоит зайти мне в кабинет, вот каюсь вам, все соображение из меня улетает! Стол, телефон, а за ними начальник. Смотрю на него — и такое желание уйти, ей-богу! Схватить шапку и уйти. Так и кажется, будто непременно он меня то ли обманет, то ли проведет в чем-то. Не знаю даже, Валентин Петрович, в чем ясная причина. Вот беда, Валентин Петрович! Что мне делать, посоветуйте. Запишите и этот вопрос.

Врач что-то записал. Беседовали они долго. К двенадцати ночи все бутылки, стоявшие в столе, были пусты. В первом часу ночи врач и пациент, поддерживая друг друга, заперли кабинет, вышли через черный ход на улицу. Обнявшись, они пошли по улице.

— Я ей прямо говорю, — звенел голос Гриши Седых, — я ее на испуг беру: мама, говорю, иди спать, а то сбегу куда-нибудь! А к Хабарову я даже подъезжал: обучите меня спокойствию, говорю, нет сил жить дальше! А он только улыбается!

Потом они запели песню и скрылись за углом.