Владимир Ляленков – Крещенские морозы [сборник 1980, худож. M. Е. Новиков] (страница 16)

Степан не выдержал. Завел мотоцикл, умчался в степь.

После этого скандала жизнь Степана круто переменилась. Он стал неузнаваем. В небеса уж не смотрел. На всех в городе поглядывал сердито. Бывшие товарищи за глаза говорили, что он зазнался, зажрался, видимо на самом деле метит с Пушковым в область перебраться. А он стал чаще бывать в старой библиотеке. Читал газеты. Политзанятия проводил в отделении заместитель Пушкова пожилой Никифоров Василий Васильевич, майор. По вторникам и четвергам Степан не пропускал политзанятий, стал подолгу в красном уголке сидеть над журналами и газетами. Читает, читает и вдруг вместо строчек увидит глаза, улыбающиеся губы Валентины. Он резко вскакивал, ударяя ладонью по столу.

— Фух ты! — стонал он.

Товарищи по работе начали относиться к нему с осторожностью. Не подначивали, думая, что он в каком-то сговоре с Пушковым.

18

В прежние годы День строителя не отмечали в городе. Когда возвели элеватор, многие монтажники остались на нем работать. Им и шесть домов выделили за станцией. Маленькую новую улицу вначале называли Элеваторной. Позже, гонясь за временем, переименовали ее в улицу Космонавтов. И в городском саду в День строителя стали устраивать гуляния.

Тогда Степан дежурил с утра в горсаду. Дежурить предстояло до полночи. Дома опять был скандал из-за какого-то пустяка. Он сам сказал Курдюмову, что сегодня будет до двенадцати часов дежурить, — не хотелось быть дома. С суровым видом прогуливался по дорожкам. У ларьков уже галдели парни и мужики. Особенно оставшиеся в городе бывшие строители. В душе Степан их считал чужаками. На их галдеж, сварливые споры он старался не обращать внимания, хотя сам совсем недавно спорил и галдел с товарищами и на главной улице, и на базаре, и в чайной, и у ларьков. Славное было время!

Вздыхая, поводя плечами под кителем, Степан даже хотел, чтоб какой-нибудь чужак завязал свалку. Уж он бы расправился с ним.

За эстрадой и сиренью поставили ларек с пивом и местным яблочным морсом. Работала в нем Настя Стопорова. Она приехала из Гадячинска, поселилась в доме на Элеваторной. Возле ее ларька еще никого не было. Степан решил выпить пива. Пока пил, все смотрел на Настю. На ее белую шею, на губы и серые глаза. Ему казалось, что он где-то видел ее. Где? Тут же вспомнилась Валентина в лучах утреннего солнца. Продавщица усмехнулась.

— Вы в техникумовском буфете не работали? — спросил Степан.

— Нет, — ответила она. И засмеялась.

Степан тоже засмеялся.

— Вы напомнили мне одну красивую женщину, — сказал он.

— Она снилась вам? — спросила продавщица.

— И снилась, — сказал Степан.

Настя улыбалась.

— Если я начну кому сниться, то беда будет! — сказала она.

— Какая же беда?

— О-о!

Так они познакомились. Через час Степан пил морс. Погодя еще выпил пива, потом опять морс пил. Настя работала в ларьке ежедневно, и Степан ежедневно пил у нее пиво или морс. Странное чувство испытывал он: когда видел Валентину, ему вспоминалась Настя; разговаривал с Настей — вспоминалась Валентина. «Ну, жизнь, ну, бабы, — вздыхал он, — сплошная загадочность!»

…Настя в восемь вечера закрывала ларек. Однажды перед закрытием ларька он пришел попить чего-нибудь. На эстраде танцевали, возле ларька никого не оказалось.

— Помогите мне бочку передвинуть, — попросила Настя.

Он вошел в ларек, посунул бочку. Настя помогла ему. Вдруг он взял ее за руку левой рукой, правой быстро обнял и с жадностью, которой сам не ожидал, стал целовать ее.

— Ну вот и догляделись, — прошептала она, — догляделись друг на друга. Погоди, Степан, идет кто-то. А ты вот что: как стемнеет, приходи за Шумы бывшие, на ту сторону ямы…

И после этого вечера Степан Мильковский стал встречаться с Настей Стопоровой. К Валентине он оравнодушел, а когда она забеременела, Степан перестал ее замечать, как не замечал, когда она училась в школе. В семье скандалы прекратились. Степан поддакивал во всем Алене, Валентине. Старался всячески угодить им. Перед женой он чувствовал себя преступником. Ребятишкам простил отношение к голубям. Выпал снег, и он возил сыновей на санках. Катался с ними на лыжах. Колька уже ходил в школу, и Степан помогал ему готовить уроки. С товарищами по работе он разговаривал только о том, что вычитывал в газетах и журналах. Прочел все, что нашла ему Зинаида Павловна в своей библиотеке о преступной организации в Америке «Ко́за ностра». И месяца два только и говорил о ее проделках товарищам и знакомым.

— Мы быстро бы раскассировали такую организацию, — говорил Степан. — В два счета! Только брызги полетели бы. А там у них не полиция, видно, а пехтери какие-то. Да и продажные все!

Он храбрился, но страх, что связь его со Стопоровой откроется, жил в нем постоянно. Думал, настанут холода, они перестанут встречаться. Но не повидался с Настей три недели, такая вдруг тоска навалилась на него, что захотелось напиться. Заглядывал в сарайную мастерскую. Тиски, токарный станочек, верстак — все было покрыто пылью, снежинками, залетавшими через щели. Вспоминалась прошлая жизнь, и казалась она прекрасной. Поспешно закрывал мастерскую и места не находил себе. Как назло, грабежей не было, ни один залетный бандюга не объявлялся. Настю перевели в техникумовский буфет. И он не выдержал, зашел однажды в буфет. Выпил стакан чаю, и они договорились о встрече у ее подруги, в однокомнатной квартире.

Зимой присвоили ему звание сержанта. Осенью он должен был ехать на курсы. Он горел желанием отличиться. Надо было проявить себя, что-то совершить.

И вот подвернулся этот сейф — и на тебе! Степан оказался виноват, что все узнали о кладе, что проулочек вытоптали. А какой-то паршивый мальчишка даже посидел в сейфе.

19

Библиотеку на время опечатали. Пролом в стене заложили кирпичами. Вход в проулочек перегородили досками. Через день приехали оперативники из области. Сейф выворотили, свезли в отделение. На сейфе обнаружили клеймо фирмы «Циррех», изготовлен он был в 1861 году. Задняя стенка его из тонкой стали, вырезать ее было легко. Вырезали автогеном. Сидел сейф в стене глубоко, замурован был известковым раствором толщиной в пятнадцать сантиметров. Вначале не знали, что и подумать: что в нем могло быть? На нем не было ни пятнышка ржавчины на днище с внешней стороны. Оказалось, что днище двойное; из тайника извлекли пожелтевший лист бумаги, плотный, исписанный красивым почерком. То был список драгоценностей, лежавших в сейфе. Ни подписи, ни даты на списке не было. В драгоценностях никто ничего не понимал. В тот же вечер его увезли в область.

С Зинаидой Павловной беседовали у нее дома Пушков и старший следователь из области майор Скакунов. Старушка рассказала, что библиотеку основал в 1865 году ее прадед Плотников Виктор Викторович. Деда своего она не помнит, но и он работал библиотекарем. Отец ее и мать тоже занимались этим делом. О сейфе она никогда и ничего не слыхала. Их семья всегда нуждалась. И хотя до революции библиотека была платная, но платили копейки. Семья их жила, приобретала книги только на пожертвования и субсидии от города. Отец ее умер еще до революции, мать — в двадцать девятом году. Замужем Зинаида Павловна не была. Дочь она родила в 1925 году от мужчины, который никогда в этом городе не жил. Она познакомилась с ним в губернии на конференции. У нее был брат, он старше на два года. До революции служил в царской армии, воевал в белой армии офицером. Во время наступления Деникина на Москву он был с белыми в городе, пожил у нее дней шесть. Потом уехал, и больше она его не видела. В двадцать шестом году пришло от брата письмо из Мурманска. О себе он ничего не сообщал. Только просил: если к ней заедет его товарищ, то пусть она приютит его на несколько дней. Но товарищ не приезжал, писем больше от брата она не получала. И не знает, жив ли он. Обратного адреса на конверте не значилось. Было только написано: г. Мурманск.

— И знаете, — вспомнила старушка, — я тогда удивилась: Вадим писал, что товарищ этот непременно рыжий. Почему непременно рыжий, я так и не поняла.

— А письмо цело? — спросил Пушков.

Старушка нашла в сундучке с бумагами письмо. В нем на самом деле было написано: «…только смотри, Зина, товарищ этот должен быть непременно рыжий».

— Заходил брат в библиотеку, когда был в городе с белыми? — спросили.

Она сказала, что, конечно, заходил. В библиотеке есть подвал, она пряталась в нем, когда стреляли в городе. В библиотеку брат и пришел, когда красные отступили из города.

Зинаида Павловна показала семейный альбом. Отдала на время карточку брата. Странно было то, что старушка в самом начале всей этой катавасии бегала по городу сама не своя от волнения, а когда беседовали с ней, держалась спокойно, с достоинством. Тревожил ее один вопрос.

— Когда же, когда смогу я открыть библиотеку? — то и дело спрашивала она.

— Не волнуйтесь, разберемся, и откроете, — отвечал Пушков.

В милиции решили пока никому не говорить о найденном в тайнике списке драгоценностей. Но уже на следующий день все в городе шумели о них. Степана Пушков отправил в район кирпичного завода.

— Будешь там дежурить, покуда дело не прояснится, — сказал начальник милиции своему родственнику, — а то тебя вопросами замучают.