Владимир Лукашук – Проза жизни (страница 4)

Что нас заставляет понять – даже если человек меняется с возрастом – что это всё-таки он? Я колебался несколько секунд. Не выдержав, громко произнёс:

– Сестра Улыбка!

Дама посмотрела в мою сторону, слегка улыбнулась. Этого было достаточно, чтобы окончательно всё понять. Будто вновь возникла передо мной та самая милая в моей жизни медсестра. Я готов был выпрыгнуть из окна, и закричал:

– Наденька!

Женщина ещё пристальнее вгляделась в меня. Всплеснула руками:

– Ваня, разведчик! Дорогой мой!

Расталкивая стоявших в коридоре, побежал к выходу. Вот я уже в тамбуре. Почти в то же время Наденька показалась на площадке своего вагона. Тут оба поезда, точно сговорившись, издали пронзительные свистки и тронулись. Наши вагоны стали разъезжаться в разные стороны…

– Милая, дорогая Наденька! Я тебя никогда не забуду! – закричал я, что есть силы.

Поезд стал набирать ход.

Долетели ли до неё мои слова? Не знаю. Но судьба точно подаёт нам незаметные знаки.

Уже через несколько дней я, как безумный, взял вновь билет в Волгоград. Зачем я поехал туда, где её, без сомнения, быть не могло? Побывал в Больших Чапурниках, Светлом Яру, Жутово, других близлежащих пунктах, расспрашивал всех, кто мог хотя бы что-то знать о той, кого я так любил. Моё странное состояние не объяснить.

Ничего определённого.

И всё же я благодарен судьбе.

Да, она уехала на своём поезде туда, где так же были дом, семья и работа. Но главное – она осталась жива, моя Надежда.

Первое сентября

Иван Васильевич приоткрыл правый глаз. Вместо будильника на комоде расплылось бело-чёрное пятно. Прищурился, стараясь видеть чётче. Ого! Стрелки часов показывали девять тридцать семь. Поздновато, однако. Но вставать не хотелось. Это ещё год назад надо было вскакивать в полседьмого утра и собираться на работу. А теперь…

Уже с первой минуты пробуждения на пенсионера надвинулось облако необъяснимой тоски. Более того – депрессии.

Ночью проснулся в известную пору бессонницы – около трёх ночи. Приснилось чёрт знает что!.. Будто спешил на самолёт. Примчался в аэропорт, заскочил в зал, что-то объявляют, народ мельтешит. Каким-то образом минуешь в спешке контрольную зону и видишь в дали… Отъезжающий от фюзеляжа трап самолёта, на нём – печальную фигурку стюардессы. И без Фрейда всё ясно. Девушек уже не увидишь. И спать больше не получалось.

Парадокс тот ужасен: чем отчаяннее пытаешься уснуть, тем тщетнее попытки. Понятно, что у наших предков-питекантропов должен когда-то был срабатывать таймер – не то проснёшься, а тебя уже вовсю уминает забравшийся в пещеру лев… Но сегодня какие хищники? Пора бы расслабиться на ложе цивилизации. Ан нет – осаждают проклятые напасти, будто шуршащие в бумаге мыши! Особенно надоедлива именно та мысль, что невозможно уснуть. И как через час Иван Васильевич провалился-таки в бездну сна, не понятно.

Теперь иное! Невыносимо заныло в локте и ключице. То ли ревматизм, то ли полиартрит. Да какая разница, коли визитировать к врачу нет желания? Бодрый Минздрав извечно заверяет – вопреки очевидному, – что очередей в поликлиниках не существует. Того бы умника из министерства взять за шкирку да бросить в медучреждение, дабы убедился в обратном! И, если прорвёшься сквозь строй таких же больных бедолаг, ничего не изменится. «На что жалуетесь?», – поинтересуются эскулап-меланхолик. И буднично отрубят вторым вопросом: «Что же вы хотели? Возраст!». А хотелось бы другого.

Возможно, даже выяснится, отчего ноют суставы. Зато следом вылезет острым ребром ещё вопрос: лекарство и лечение столь до̀роги, что… Увы, пенсии – в обрез. Потому предпочтительнее, не знать названия немочи. Только ворчи или вовсе молчи! Терпи то, что уже невозможно преодолеть, в том числе тех негодяев наверху, которые всё обещают, да забывают делать. Так что, спасение остатков здоровья – твоя личная проблема.

И по вышеуказанным причинам пенсионер ежедневно заряжался комплексом физических упражнений. Однако сегодня заниматься не было сил. «Что за инертность появилась? – злился на себя. – В теле, в мыслях… Нет прежней лёгкости».

Вчера Ивана Васильевича доконала фраза по телевизору, где представитель Пенсионного фонда ласково разглагольствовал о «возрасте дожития» – мол, для пожилых наступают просто невыразимо прекрасная пора, когда можно получить истинное удовольствие. Хотя тип с чётким пробором, видимо, сам не шибко стремился достичь преклонного возраста. Его лоснящаяся физиономия не оставляла сомнений: государство не оставит пенсионеров без заботы, точнее – без забот.

Размышления о неотвратимости приближающейся старости становились для Ивана Васильевича невыносимы. Он не считал себя ещё настолько дряхлым, но всё-таки… Жизнь-то прежняя, а ты вот изменяешься. И в твоём меню уже запрограммированы таблетки на завтрак-обед-ужин. В маете бессонницы, он отчётливо осознал единственную истину, к которой рано или поздно приходят все: бегаешь-суетишься, оставляя на потом что-то сделать, изменить, с кем-то встретиться, куда-то поехать, потом вдруг… Понимаешь, что ничего уже больше не будет, НИЧЕГО! Сколько не рыпайся, ни с кем из друзей-приятелей не встретишься, ни в никакую заграницу не поедешь, коли не успел там побывать раньше. Много чего хочется, да в руках-ногах – немощь. Не поедешь даже за границы области. Почти как в классике: оставь надежду всяк туда – на пенсию – входящий». Панический страх внезапно до того заледенил нутро средь чёрной тьмы, что не давал ни о чём уже больше думать. И суть – в отвратительной банальности, вопреки тому, чему детьми верили: жизнь бесконечна… Воистину многие лета̀ прибавляют многие печали.

Накануне Иван Васильевич поругался со своей благоверной. Пустяковый повод уже не помнился, зато обида на Ксению Викторовну по-прежнему свербила. Благо, что жена ушла с утра на работу, и они не будут вновь препираться. Она была чуть моложе его, и теперь из-за увеличения любимым государством стажа работы требовалось дополнительно отработать два года до законного отдыха. Коли она дотянет, так как тоже имела проблемы в здоровье.

Иван Васильевич вздохнул, сел на краешек кровати. Чуть помедлив, встал. Шаркая ногами, поплёлся в ванную. Надо было сделать, как он иронично именовал это, «личный туалет»: умыться, побриться, почистить зубы. Пошарил языком по рту и опять загрустил: «Когда же успел потерять половину зубов?». Улетели куда-то вместе с возрастом! Сколько осталось их – крох-годков – на ладони? Да, сие самая главная тайна для мельтешащих в этом свете.

Взгляд скользнул за окно на лоджию с цветочными ящиками. Он приостановился: «Сначала полью цветы». Ну да, именно из-за них вчера разругался с женой, забыв напоить эту, вроде бы, бесполезную «зелень»: «Я же тебе сказал, лишняя трата воды!». «Нет, полей!».

Он вышел на открытую лоджию. Было несколько прохладнее, чем обычно. Над районом вдалеке тянулась грустная мелодия, которая не прибавляла оптимизма.

Иван Васильевич взял маленькую лейку, принялся поливать петуньи, ещё какие-то безымянные цветочки, о названии которых не ведала даже благоверная. Глянул на улицу с одиннадцатого этажа. Повсюду виднелись белые рубашки и блузки.

– О! Да сегодня первое сентября, – осенило пенсионера. – Детишки возвращаются с торжественной линейки.

У торгово-развлекательного центра медленно вышагивала молодая семья: нарядная мама с пышной причёской, отец с ученическим рюкзачком на плече, рядом маленький сын в сером костюмчике, при галстучке. По другой стороне доро̀ги не спеша брела группа старшеклассников. Им было не впервой отмечать нудный школьный праздник, их вид говорил: надоела бесконечная канитель с учёбой.

Иван Васильевич опять перевёл взгляд на ТРЦ. Окружающую действительность по-прежнему представлялась, как на картинах импрессионистов – сплошь разноцветные пятна!

После волевого наведения резкости узрил: по тротуару шествовали две мамани с девочками. Одна из родительниц – брюнетка с короткой причёской, в жёлтом платье, вторая – с длинными волосами и в голубом сарафане. Впереди шла, подпрыгивая, тройка первоклассниц с белыми бантами и разноцветными шариками в руках, на ногах – белые гольфы. Они щебетали о своих девчоночьих делах. Их головки, словно нежные бутоны, чуть покачивались. Они, конечно, делились впечатлениями о первом в жизни посещении школы. И ничто их больше не интересовало! Особенно забавляла та, у которой мотались косички.

На душе у пенсионера посветлело. Сердце наполнилось умилением. Он тоже ходил в соседнюю среднюю школу. Пробормотал с тихой радостью:

– Жизнь продолжается. Вопреки всему.

Резкой вспышкой обозначилось, как тоже с мамой шёл первоклассником из школы. И защемило до жути! Оттолкнул со страху эту примету: чем ближе к началу жизни вспоминается, тем ближе и…

Повторил с упрямым оптимизмом: «Жизнь продолжается. Подаёт и тебе надежду, что ещё находишься на её сцене, и уже от того будь счастлив, чтобы ни происходило. Жизнь-то ни в чём не виновата». Кстати, в конце недели должны перечислить денежки, с ними можно вздохнуть посвободнее. Как-никак заботится о нас неустанно правительство во главе с президентом! Ну, Бог с ними… Лишь бы хорошо жилось ребятишкам».

Пенсионер, как и все прочие, верил, что у милых созданий дальнейшая судьба сложится намного лучше. И пусть им хотя бы на годик-другой оставался бы неведом мир с войнами, кризисами, экологией; хотя чёртов ковид уже не позволял им учиться без страха, как когда-то ему, тому маленькому, в далёкой дымке, мальчику.