Владимир Лорченков – Учеръьёсы Сугона (страница 60)
Но никто ничего не понял, потому что написано то было на кацапско-москальском наречии, отмененном на Украине еще в лохматом 1992 году. Выпуча глаза и разинув рты, не смея пошевельнуть усом, стояли украинцы, будто вкопанные в землю. Такой страх навело на них это диво.Что было далее, не вспомню. Пидарка дала обет ехать в ЕС в Амстердам и устроиться в квартале красных фонарей; собрала оставшееся после имущество, и через несколько дней ее точно уже не было на Киеве. Куда ушла она, никто не мог сказать. Услужливые старухи отправили ее было уже туда, куда и Петро потащился; но приехавший из Амстердама козак, где работал грузчиком в порту, рассказал, что видел в квартале красных фонарей «госпожу», растолстевшую, в которой земляки по всем приметам узнали Пидарку; что будто еще никто не слыхал от нее ни одного слова; что пришла она в Амстердам пешком и принесла оклад к иконе Еврокомиссии, и по дороге заходила помолиться в Страсбург и Брюссель к официальным учреждениям ЕС. Позвольте, этим еще не все кончилось. В тот самый день, когда пропал Петрусь, показался снова Москалюк; только все бегом от него. Узнали, что это за птица: никто другой, как Путяра, принявший человеческий образ для того, чтобы губить украинцев; а как на Украине все грамотные и смотрят канал «Интер» и знают, кто главный враг украинца, то вот так нечистый и приманивает к «русскому миру» украинских молодцов. Того же году все украинцы побросали земли свои — их все равно правительство продало - и перебрались в ЕС на сельхозработы; но и там, однако ж, не было покою от проклятого Москалюка. Тетка покойного деда говорила, что именно злился он более всего на подписание Ассоциации с ЕС, и всеми силами старался выместить все на украинцах. Раз трудовая диаспора собралась в шинок в Польше после трудного рабочего дня и, как говорится, беседовали по чинам за столом, посередине которого поставлен был, грех сказать чтобы малый, котел с вегги-бойлами и ризотто. Калякали о сем и о том, было и про диковинки разные, и про чуда, будто бы, есть в каких-то странах центральное отопление, то то уж совсем чудеса. Вот и померещилось, — еще бы ничего, если бы одному, а то именно всем, — что вегги-боул поднял голову, блудящие глаза его ожили и засветились, и вмиг появившиеся финно-угорские усы значительно заморгали на присутствующих. Все тотчас узнали на вегги-боуле рожу Москалюка; тетка деда моего даже думала уже, что вот-вот попросит подписать договор о вступлении Украины — ну, того, что от нее осталось — в ОДБК и поехать спасать алавитов... Честные старшины за шапки да скорей восвояси. В другой раз сам бывший староста Петро Порошенко, любивший по временам раздобаривать глаз на глаз с дедовскою бутылью, не успел еще раза два достать дна, как видит, что бутыль кланяется ему в пояс. Черт с тобою! давай креститься!.. А чарка ему:
− Чо ты крестишься, ты же жид! Вальцман твоя фамилия и отец твой Вальцман, директором автопарка в Бендерах был!
И точно! Вспомнил все Петр, за менорой побежал. А тут с половиною его тоже диво: только что начала она замешивать мацу в огромной кастрюле, вдруг та выпрыгнула. «Стой, стой!» — куды! подбоченившись важно, пустилась вприсядку по всей хате... Танцует «Семь сорок», похахатывает! Смейтесь; однако ж не до смеха было нашим дедам. И даром, что отец Володимер Зеленьский ходил по всему селу с менорою и гонял москальского черта мясным с молочным по всем улицам, а все еще тетка покойного деда долго жаловалась, что кто-то, как только вечер, стучит в крышу и царапается по стене и пишет анонимные комментарии с целью повлиять на выборы в на Украине. Да чего! Вот теперь на этом самом месте, где стоит Еврорегион наш, что раскинулся от Киева до Киева, в окружении дружественных Черниговской, Донецкой, Харьковской и прочих Еврорегионов, наше, кажись, все спокойно; а ведь еще не так давно, еще покойный отец мой и я запомню, как мимо почернувшей площади Майдана, которое нечистое племя долго после того поправляло на свой счет, доброму человеку пройти нельзя было. Из закоптевшей трубы столбом валил дым и, поднявшись высоко, так, что посмотреть — шапка валилась, рассыпался горячими угольями по всей степи, и Путляра, — нечего бы и вспоминать его, собачьего сына, — так всхлипывал жалобно в своей конуре, что испуганные плечевые проститутки стаями подымались из придорожных рощ и с диким криком метались по городу... T
ХХХ
… отложив книгу, Иван прислушался, не поворачиваясь. Ему больно и страшно было смотреть на детей, хоть он и бодрился и не показывал при них своего страха. Анастасия все понимала и, может, именно поэтому не показывала своего страха еще смелее. Судя по тишине, семья легла. Спать шли рано. Иван полюбил сон, эти краткие периоды безмятежности, время, когда можно было не бояться. Не за себя, не за себя, конечно... Прав был тот загадочный преисторический индийский Сугона, который сказал что-то про «сын родился у меня, оковы появились на мне». Никогда не чувствовал он никакого страха до появления детей, понял горько Иван. И понял еще, с грустью, что так природа отплатила ему за высшее счастье стать отцом этих детей. Иван, примерно, предполагал, что его ждет, но... неужели и детей? Да нет, не могут же они...
Почувствовав, как заколотилось сердца, Иван глубоко вздохнул. В глубине двора светлячками мигали папиросы охранников. Иван попробовал успокоиться, для чего ему, как всегда, потребовалась философия и Платон. Ну, Лорченкаев. Гражданин Лукин, бывший царь, был, почему-то, уверен, что притча из книги Дерзкоходова — пусть написанная изрядно устаревшим языком, и полная непонятных исторических намеков и деталей — непременно бы понравилась Лорченкаеву.
Особенно фраза про глину и золото.
Иван понимал, что в притче есть какой-то специфический, говорящий о конкретном историческом моменте, понятный автору и его современникам, смысл. Но это неважно, думал он, закрыв книгу и глядя на огоньки в окно. Разве не метафора это жизни, как таковой? Все не дороже глина, а глина со временем становится тем, что она есть, почвой. И все, что мы делаем, мы делаем ради неё. Мы и есть она, подумал Иван, и написал, почти на ощупь, несколько строк на бумажке, которую положил в нагрудный карман. Встал, успокаиваясь, и начал укладываться в темноте; стараясь двигаться тихо, чтобы не разбудить мирно сопящих детей. Затих, ощутив тепло Насти. Уснул.
● … ааььь айтеыыжа...
● … ыыын бээ цаэ стаэ....
● Да вставайте же!
● Гражданин бывший царь, встать!
Сорванный с кровати, буквально, за руку, Иван сидел на полу, не понимая. Только что же он лег и только что же... Вот и не верь после этого философам с их умозрительностью мира. Да, но как... Постепенно Иван приходил в себя, поднялся, сел на кровать. Настя тоже сидела, прикрывшись одеялом, и нащупывая другой рукой кровати детей, которые только-только завозились (семья спала в одной комнате). В комнате посветлело из-за десятка керосиновых ламп, которые заносили охранники. Иван открыл было рот, спросить, но начальник охраны, Лацетикас, перебил.
● Гражданин Лукин, приговором Интернационального комитета-Л23-ф вы и вся ваша семья приговариваетесь к смерти!
● Что, - сказал Иван.
Но сразу затрещали выстрелы. Ивану обожгло грудь, он успел встать, чтобы прикрыть семью, после чего нырнул головой в пол.
В глазах его потемнело и он вновь уснул.
ХХХ
… Очнулся Иван Лукин все в той же келье, где когда-то стал свидетелем спора Бороды и Лорченкаева. Ну и, нисколько не удивился, застав их все в том же положении. Философ и Борода сидели друг напротив друга, все в тех же одеяниях. Разве что, у Лорченкаева уже были развязаны руки и он устало потирал ими висок, держа их вместе (привычка, понял Иван).
● Вот так так, - сказал Борода, не глядя на Ивана.
● Какая встреча, - сказал он.
Иван начал было что-то говорить, но понял, что голос его не слышен никому, и даже ему самому. Не слышны были даже слова, и Иван попросту не понимал, что говорит. Взглянув на стул, на котором сидел, Иван понял, что его не только не слышно, но и не видно.
● Воды, - сказал Борода.
● Ну, раз пошла такая пьянка... - сказал Лорченкаев.
● Вина, - весело спросил Борода.
Лорченкаев довольно улыбнулся. Появилось вино. Философ налил себе чашку — глина, увидел Иван, и подумал, что Лорченкаев, получается, пьет как король, коль скоро глина и золото это одно и то же - и жадно выпил. Налил еще.
● Удивительно, на какие простые грехи можно поймать жестоковыйных типов вроде тебя, - сказал Борода.
● Грехи, - сказал Лорченкаев с непередаваемым выражением и весьма забавной гримасой и рассмеялся.
● Ну да, ну да, - сказал Борода и принялся вдруг писать что-то на грамоте, появившейся перед ним, обмакивая перо в чернильницу с красными, почему-то чернилами, похожими на густую...
● Ну конечно, кровь, - сказал Лорченкаев, пожав плечами и Иван понял, что это адресовано ему.
● … - не счел нужным комментировать очевидный факт Борода.