Владимир Лорченков – Учеръьёсы Сугона (страница 51)

● Иными словами, - сказал он...

● Да, мы можем отказаться от морали ради победы, - сказал он.

● Но победа без морали это поражение, - сказал он.

● Понимаю... понимаю я, что половина из них нас продадут, если уже не продали, - говорил он.

● Понимаю, что Калинкова еврейка, - говорил он.

● Но ведь если я стану преследовать их, как они преследовали нас, за лишь происхождение... то чем же мы лучше них, в чем наша внутренняя правота? - говорил он.

● Пусть там через одного предатели и изменники...

● Но ведь я на то и русский царь, чтобы прощать и править любовью и справедливостью, - говорил он.

● Чай, я не английский мой кузен Борис Джонсон Пятый, чтобы наемных убийц депутатам парламента рассылать, - говорил он.

● И не президент Шестой Немасонской Республики, где враги газом травятся, - говорил он.

● Терпение, любовь и милость перевоспитают и их... даже и злобных инородцев за несколько поколений мы сделаем русскими безо всяческих насилий, - говорил он.

● Мы русские, с нами Бог, - говорил он.

Замолкал. С отстраненным видом поглядел на стену, где висел неизменно портрет Лорченкаева. Философ глядел на Ивана Ивановича с легким одобрением. Увы, милейший Преображенский-Нарышкин этого мнения усопшего Лорченкаева о государе, кажется, не одобрял.

● Ваше величество, - говорил он после тяжелой, театральной просто паузы.

● Понимая, восхищаясь и разделяя... - говорил он.

● … Мы живем не в стерильном мире... - говорил он.

Но Иван Иванович оставался непреклонен, и худшее наказание, которое могло случиться с чиновниками, кои не справлялись со своими обязанностями да еще и гадили, была ссылка куда-нибудь на Средиземноморские курорты, во вновь присоединившуюся к России чудную Болгарскую конфедерацию. Поступая так, Иван Иванович понимал, что действует в ущерб себе, но иначе не может. Что, в свою очередь, вызывало у Нарышкина-Преображенского крайнее отчаяние с учетом того, что ситуация в стране становилась все напряженнее. Глава СВУ уверял, что стоит поднести спичку, как все полыхнет — Иван списывал это избитое сравнение на увлечение главы СВУ дешевыми романами — и что градус ненависти в обществе к императору возрос. Что, в общем-то, выглядело парадоксальным с учетом того, как шли дела в стране. Но, с учетом того, что представляют собой на деле русские — отлично знал Иван — никакого парадокса не представляло... Кто знает, вооружен, знал Иван. Так что Его Величество успокаивали главу СВУ, уверяя, что у него в запасе против Объединенных Европ есть кое-какое оружие, которое не преминет применить в час крайней нужды, и тогда ЕвроРегиональная империя распадется, как карточный домик. До поры до времени это Преображенского-Нарышкина успокаивало. Но манифестации, начавшиеся на этой неделе, и потрясающие Москву с Санкт-Петербург, беспокоили все сильнее. Улицы заполнились праздношатающимися, - это еще полбеды — среди которых то и дело шныряли отряды хорошо вооруженных молодчиков, многие из которых не говорили и по-русски даже!.. и кое-где даже возникли баррикады. А императорский дворец вот уже пару дней осаждала толпа, выкрикивавшая оскорбления и манифестирующая круглосуточно. Иван спокойно смотрел на манифестантов, и приказал не трогать их — чай, мы не в Германии, чтобы асфальтоукладчиками раскатать 19183 душ, как в прошлом году поступила со своими протестующими канцлер-муфтий Берлина, Джебраилаида Маркаль, - и понимал, что война вот-вот наступит. Ждал он ей спокойно, ведь его заверения Преображенскому - Нарышкину насчет наличия секретного оружия не были блефом. Впрочем, главу СВУ это ничем другим бы и не посчитал, доведись ему увидеть оружие.

… Несколько листочков с надписью «Окситанский проект».

С виду безобидный набросок, на самом деле, грозный документ — мене текел фарес на стене масонского храма Парижа, называл его Иван Иванович - предусматривал раздел Франции на Союз Независимых Государств Бывшей Франции (СНГБФ). Более детально, проект предлагал мирное разделение Франции на три державы — страну Ойль, страну Ок, включающую в себя Аквитанию и Окситанию, оккупированную зловредным северным соседом 700 лет назад, и Северную Федерацию, включающую в себя Нормандию, Бретань, Эльзас, Лотарингию. Все они, безусловно, имели право на свою государственность, поскольку принадлежали самым разным нациям с совершенно отличными от французской генами, языками и мироустройством. Так что раздел Франции, говорилось в документе, есть не что иное, как восстановление исторической справедливости и разрушение темницы народов, в которую превратилась эта самая Франция и созданный ею Европейский Союз. Само собой, три государства - лишь первый этап, предусматривавший мирный развод с сохранением общей границы, но уже своими валютами и вооруженными силами для каждой державы. В то же время, в документе по созданию СНГБФ Иван Иванович в секретном приложении предусмотрел и дальнейшее развитие событий — пограничные войны, разделение государств на еще более мелкие государства... Глава Службы Контрразведки, генерал Владимир Владимирович Андрусяк — Иван предпочитал брать в контрразведку бывших молдаван за бездумную жестокость и, почему-то, приверженность монархическим ценностям - лишь восхищенно поцокал языком, когда самодержец бросил на стол между ними эти пару листочков. После чего поднял на Ивана Ивановича глаза и сказал на чистейшем румынском, который Его Величество также выучили в Трущобино:

− Кто бы мог подумать, Ваше Величество, - сказал генерал Андрусяк.

− Что Вы не такой безобидный lokh, каким кажетесь, - сказал генерал Андруся, после чего немедленно извинился:

− Виноват, Ваше Величество, - сказал он.

Иван лишь улыбнулся, Он любил своих наивных, тщеславных молдаван, импульсивных ставших в Пятой Российской Империи настоящим оплотом монархии как из-за своей природной жестокости, обусловленной их несколько детским менталитетом, так и каким-то глубинным, природным даже антисемитизмом (но как раз это было удобно, потому что позволяло держать в ежовых руках инородческие общины России). С улыбкой вспоминал Иван Иванович забавное происшествие, имевшее место в Бессарабии, согласно донесениям генерал-губернатора Петреску, во время призыва на шестнадцатую русско-евротурецкую войну. На призывных участках никто не являлся на протяжении недели. Тогда предприимчивый генерал-губернатор велел расклеить повсюду афиши следующего содержания:

«Храбрые бессарабцы! Иван Иванович Лукин, самодержец Российский, просит вашей помощи в деле войны против евротурка. Храбрые мои молодцы! Без вас, бессарабцев, моя армия не стоит и гроша, один бессарабский удалец стоит ста евротурков! Помогите мне, проявите удаль свою и покажите супостату, какие лучшие воины Империи Российской живут в Бессарабии. Без вас война проиграна».

На следующее утро, по донесению полиции, перед призывными участками стояли километровые очереди...

Ивану Ивановичу Лукину так нравилось обожание в глазах главы Контрразведки, что он так и не набрался смелости и не признался генералу Андрусяку, что проект создания независимой Окситании в качестве удара Еврорегиональной империи принадлежал, строго говоря, не ему. Упоминания об этом, впрочем, весьма смутные, Иван Иванович нашел в тетрадях Лорченкаева, как и стихи на загадочном языке ок, которые, оказывается, философ переводил тайком ото всех. Как не открыл Иван Иванович генералу и то, что почерпнул саму идею создания СНГБФ в недавней истории России. Порывшись в архивах, Его Величество нашел удивительно остроумный план одного из разделов России, случившегося в конце 80 годов 20 века, который проект (кажется, тот назывался «СНГ») попросту и скопировал для «Окситанского проекта».

… Разговор этот имел место несколько лет назад, и с тех пор утекло не только много воды в реках Фонтанка и Гаронна, но и денег из казны Российской империи на поддержку и развитие окситанско-русских отношений. Это, по странному стечению обстоятельств, вызвало во Франции брожение, отчего власти Шестой Немасонской Республики сталкивались с теми же проблемами, что и Иван Иванович: манифестации, недовольство, бурление...

По сути, понимал Иван Иванович, у них со Рататутоном — новым президентом Франции, которых назначали, по слухам, по поваренной книге — гонка на опережение.

Ну или «Хора на выбывание»*, как остроумно назвал это генерал Андрусяк.

В Окситании открывались — как в России стендап клубы — дома русско-окситанской дружбы, рос товарооборот между Москвой и Тулузой, а в Монпелье даже поговаривали о необходимости провозгласить независимость не просто края, а уже города... Россия вкладывала огромные средства в поддержание певучего и прекрасного окситанского языка, в Тулузе стало можно щеголять своей «окситанскостью», а в Санкт-Петербурге в моду вошли национальные окситанские рубахи «окситанки», наконец, среди прогрессивной русской молодежи весьма популярной стала песенка «Тулуза, Тулуза, Тулуза моя». Как раз заиграло радио и зазвучала песня, когда Иван Иванович тепло прощался с генералом Андрусяком, который ничего не знал о том, что Иван Иванович обсуждает с Нарышкиным-Преображенским, ничего не знавший, конечно, о предметах обсуждений Ивана Ивановича с генералом Андрусяком. Любовь и милость милостью и любовью, знал Иван Иванович, а меры предосторожности никогда не помешают. Поглядел, как закрывается дверь за генералом. Подошел к радио, и сделал звук погромче. Радио потрескивало, певец исполнял песенку гнусным голосом... Иван Иванович постарался вспомнить фамилию исполнителя. Мака... Жидо... Чесно... Тухисревич! Так и есть. Знаменитый Тухисревич, кучерявый и глупый дегенерат из семьи Тухисревичей, который занимались искусством «наРоссии» вот уже три сотни лет, передавая друг другу, как эстафету, ненависть к русским и код от сейфа на Ярославском вокзале, где хранились семейные сбережения. После прихода к власти Иван Иванович, постаравшись сократить число эксцессов до минимума — мы русские, постоянно напоминал народу он — не предал Тухисревичей казни и даже не изгнал. Как ни странно, смена слагаемых — в данном случае людей у власти — ничего не изменила в сумме доходов Тухисревича. Автор песен про «Скорца-эмигранта» и «Народ рабов» быстро переделал их в шансоны про «Скворца-возвращенца» и «Народ свободы». Ну, а песня про Тулузу, написанная поэтом Львом Поценштейном, еще одним быстро перековавшимся, как он это сам называл «из плети для русских в чесалку для русской спинки», можно сказать, вернула Тухисревич на небосклон русской эстрады. Иван сделал погромче.