Владимир Лорченков – Учеръьёсы Сугона (страница 21)

В четвертых, нарисовала себе чем-то вроде туши монобровь, так популярную в среде московских джигитов. Так они сразу определяли, кто в городе свой, коренной москвич, а кто из приезжих-руssких.

Но это была она, она, та самая несчастная, что потеряла двоих своих гаденышей у КПП «Соотечественник» в злосчастный день, когда Иван, перебрав в самолете, попал не в Москву, а на фронт... Очевидно, что женщина точно так же узнала Ивана, как и он её. Некоторое время они продолжали смотреть друг на друга, пока Иван не понял, что лилипут Рубанок все еще визжит, требуя денег, внимания и почёта.

● Отбой, Рубанок, - хрипло сказал Иван, присаживаясь и ощупывая голову.

● Это свои, - сказал он, сам не зная, почему.

● Забей пасть, патриот, - сказал он («патриотом» Рубанка звали в шутку, потому что он единственный из мужчин в банде не отслужил, дезертировав сразу из трех армий).

Рубанок, отличавшийся удивительной особенностью включаться и выключаться как по щелчку, замолк. И сразу отправился в дальний угол станции, посмотреть, не завалялось ли чего на рельсах в углу. Потом юркнул под перрон. Там он вырыл нору, где и обитал со своей супругой — семейным предоставляется общежитие, как шутил Зильбертруд про табор на станции Шойгинка — украинской беженкой Набатнюк. Та, дочь председательницы Союза Писателей Харькiва, попала под чистки в 2048 году, лишилась «удостоверения украинца», что позволяло несчастной приобретать продукты. Пришлось эмигрировать в Москву в составе каравана многонациональной дружбы в 2151-м. Здесь, в столице родины всякого украинца — РСФСР - Аглая Набатнюк и нашла своё тихое семейное счастье в комнатушке под перроном станции метро. Жила вместе с лилипутом Рубанком и престарелой матерью, разносившей по окрестным домам отрывной календарь «Учимса песать». Аглая оптимистично смотрела в будущее, уверяла всех, что все это - жизнь на станции, «подставы» пассажиров и подработки у Зильбертруда — лишь временно. А молодую семью ждут успех, и казенный дом, но не тюрьма, а в смысле должности.

Кто знает, может, молодая цыганка и права, думал иногда Иван, глядя, как ловко лилипут Рубанок скачет на руках по забитой в час пик станции московского метро, срезая у прохожих кошельки. Не может быть, чтобы нечеловеческая, инфернальная прямо ловкость этого уродца, у которого словно нет позвоночника, не открывала перед ним зияющих перспектив на государственной службе, а то и в культурной сфере в Российской Федерации...

Иван вновь почувствовал легкое головокружение. В чувство его привело легкое похлопывание по щекам.

● Очнись, эй ты, очнись, - говорила женщина, пристально глядя в глаза Ивану.

● Хватит драться, - сказал Иван, садясь у коляски.

Старые знакомые вновь замолчали. Иван опять поглядел на женщину, которая, несмотря на все предпринятые меры предосторожности, все еще выглядела чересчур руssкой. В то же время, Учерьъесы отметил про себя, что руssкая явно добилась в Москве если не успеха, то чего-то очень на него похожего.

На девушкиных ножках алели красивые туфли из кожи литвина. А приличное и дорогое пальто собачьей шерсти, в которое владелица куталась, спасаясь от московской отвратительной погоды, стоило состояние... Наконец, косметика и серьги. Все было кофф иль мо, отметил про себя Иван, который за месяцы воровства и сбычи краденного научился, к удивлению для себя, разбираться в самых разных товарах народного потребления. От моркови до керамики и, конечно, косметики. Устроилась, значит, pobleadushka, подумал Иван и моментально сообразил, что мог бы неплохо на этом заработать, шантажируя руssкую. Но как это провернуть? С минуты на минуту на станции должен появиться Зильбертруд, который живет неподалеку, в трубах бывшей канализации - после переименования Москвы в Москведичев эту канализацию, как и централизованное отопление, отменили, и трубы опустели - известную всем окрестным бомжам, из-за хорошей акустики, как «Эхо Москвы».

А появление Зильбертруда, знал Иван, автоматически означает перераспределение пакета акций в пользу Зильбертруда, как мажоритарного владельца.

Этой непонятной фразе Ивана обучил Зильбертруд, но, во-первых, звучала она красиво, а, во-вторых, почему-то не оставляла сомнений в том, что все деньги останутся у Зильбертруда. Иван оглянулся, схватил женщину за рукав.

● Слушай ты, руssка... - начал было шепотом он.

● Кто руssкая? Я руssкая? Какая я тебе руssкая, - зло зашипела женщина в ответ. - Ты, тварь пьяная, бомж сра...

● Заткнись, руssкая, - отчаянно зашипел Иван, - русская ты, КПП Соотечественник, два года назад, заткнись и послушшш...

● Ах руssкая, я руssкая, - шарила женщина безумным взглядом под крышей станции, - ах, узнал, ну, тогда и я тебя голубчик узнала, Сема blea Пег, дезертир с информационной войн...

● Тшшшш — зашипело Иван.

● Тссссс.... - зашипела женщина.

После чего они оба замолкли. «Пат», вспомнил Иван любимое слово Бороды, который иногда приходил к нему в видениях, и часто употреблял это словечко описывая, по словам Бороды «несовершенство мира, ведущее нас в тупики, из которых этот мир и состоит». Иван с раздражением подумал, что слишком часто думает о том, что ему говорят другие.

● - А... - сказал Иван.

● - Ээээ, - сказала женщина.

Над ними вновь повисло напряженное молчание. Прервала его, наконец, руssкая.

● Значит так, ко мне, - сказала она.

● Аээээ, - жалко оглянулся Иван на жилище Рубанка, откуда уже высовывал свой любопытный нос каверзный лилипут.

Руssкая вздохнула, закатила глаза, и потянулась к кошельку. Спустя несколько минут Иван, прихрамывая, уходил из станции метро Шойгинка вместе со своей спутницей навсегда, хотя рассчитывал вернуться уже к вечеру. Обернувшись напоследок, Иван мельком глянул на фреску, украшавшую потолок станции. Там возлежали в облаках marechalle Шойгу, лидер тувинского ополчения, и мифический князь Volodimer, покровитель геев Санкт-Ленинградской области. Князь и маршал, обнаженные, тянули друг к другу пальцы, кончики которых еле еле — но все-таки! - соприкасались. Надпись под фигурами гласила: «В сей день все многонациональные народы Российской Федерации соприкоснулись друг с другом в точке единения, точки Жи». Женщина, ухватившая Учерьъесы за рукав, потянула спутника. Иван горько вздохнул, думая о том, как оправдываться перед Зильбертрудом за день без кассы, - неминуемы побои знал он — но послушно побрел за руssкой. Не в этом ли состоит моя судьба, подумал он философически, стоя с женщиной в ожидании экипажа рикшей до Павелецкой, все время быть куда-то влекомым. Так, такси берет до Павелецкой, шкура iobanaia, прошептал фальшивый юродивый Аствацатурян, евший на потеху публике gomno (сам «калека» утверждал, что приучен этому с детства в народных академиях). После этого прибыло такси — двое справных молдаван с медицинскими носилками в два яруса - уложили Ивана и спутницу, и, ухнув, понесли. Так Иван исчез из поля зрения коллег по нищенству навсегда, как щепка, которую закружило в гигантском водовороте Москвы.

… дом, где жила русская, оказался недалеко от Кольцевой, очень чистым и, по всей очевидности, новым. Руssкая занимала здесь пятикомнатную квартиру с видом на ипподром для петушиных боев для киргизской диаспоры. Шик, подумал Иван. Первым делом руssкая попросила Ивана принять душ, а вторым - навсегда забыть о том, что она руssкая.

- В Москве, знаешь ли, это серьезный миcантерстендинг, бэйби, - сказала руssкая горько и плеснула Ивану полстакана настойки Биттер.

- Но, - сказал Иван.

- Как же мне к тебе обращаться, - сказал он.

- Зови меня по творческому псевдониму, - сказала она.

- Зови меня Крысина Попутчик, - сказала бывшая руssкая. - Заруби это на своем sranom кандапожском носу, бэйба. We are in the Russia now. Здесь нет никаких руssких. Крысина. Попутчик.

- Крысина, - сказал Иван, чокаясь с протянутым бокалом своей хозяйки.

− Попутчик, -сказал он.

После этого Крысина - «проще показать, чем объяснять», пробормотала она, снимая парик брюнетки, отцепляя от носа фальшивую горбинку и вынимая линзы брюн - засунула какую-то черную штуку в предмет типа телевизор (Иван видел такие на уроках истории в Кандапоге). Экран засветился, на нем возникла руssка... Крысина собственной персоной. Конечно, в ежедневном своем обличье для Москвы — с накладной горбиночкой, крашеная брюнетка, с накладной монобровью и с черными линзами.

● Привет, мальчонки-москвичонки, - сказала Крыс кокетливо.

● А также содержанки их, - сказала она.

● Хорошие многонациональные истории, - сказала она.

● Послушать не хотите ли? - сказала она.

После этого теле-Крысина заложила ногу на ногу, мелькнув промежностью, не прикрытой ничем, и сделала это с очень скучающим видом. Настоящая Крысина рядом объяснила Ивану шепотом, что явное отсутствие интереса оратора к предмету обсуждения повышает в Москве ценность его высказывания. И как-то раз из-за этого в ресторане «Пушкин» сгорело два десятка москвичей, которые кряхтели и perdeli, пытаясь вызвать пожарных из-за возгорания в соседнем зале («повод был очень важный, говорить следовало медленно, буквально, цедить слова!»).

После короткого, но энергичного приветствия про мальчонок-москвичонок и потаскухчичек-москвичек Крысина в своем, как она это называла, стриме, приступала к разбору общественно-политической повестки дня.