Владимир Лидин – Люди и встречи (страница 38)

Вспоминая московские встречи, прекрасное лицо Грига, его страстное обращение к нашей стране, возглашенную ей здравицу, я утешаю себя тем, что гибель Грига находится в гармонии с его благородной, мужественной жизнью. А все, что связано с жизнью, никогда не может погибнуть.

ЖАН-РИШАР БЛОК

Жан-Ришар Блок пережил одну из величайших трагедий, какие могут выпасть на долю человека: двое его детей погибли за освобождение Франции, его восьмидесятичетырехлетняя мать была замучена в фашистском лагере. Но я никогда не слышал ни одного подавленного вздоха этого хрупкого на вид человека, ни одного горького сетования на судьбу.

Блок был известным французским писателем, но ни тени тщеславия или самоуверенности не было ни во внешнем его облике, ни в его существе. В номере московской гостиницы, где в годы войны Блок жил, все дышало трудом, хотя Блок находился не в родной стране и привычные условия его писательской жизни были нарушены. Но Франция была оккупирована, по парижским улицам маршировали немецкие солдаты, и голос Блока — то по радио, то в статьях, то в листовках — звучал в подпольной и партизанской Франции для тысяч людей, презирающих опасность и даже смерть.

С Блоком всегда было легко; встречаясь с людьми, он словно глубоко прятал свои заботы и горести. В этом смысле его самообладание было удивительным. Он был ровен и оживлен, говорил о литературе, и хотя все внешние условия, чтобы Блоку легче жилось, были у нас созданы, жить ему было трудно. Но он ни разу ни о чем не просил и ничего не добивался: он знал, что трудно не ему одному, и не искал для себя исключительности положения.

В Москве в годы войны Блок написал пьесу «Тулон», посвященную героизму французских моряков, затопивших свои корабли, чтобы они не достались немцам. Чтение пьесы состоялось в помещении одной из редакций в Орликовом переулке. Блок читал превосходно; даже те, кто не в совершенстве знал французский язык, понимали каждое слово. Он почти не вносил в реплики персонажей особых интонаций, но драматическая сила его четкого голоса выражала эмоции автора, и можно было почувствовать, с какой страстью и верой в родной народ писал Блок свою драму.

Мы вышли после чтения вместе и пошли по вечерним улицам Москвы. Блоку казалось, что его пьеса не произвела того впечатления, на какое он рассчитывал, но он не решался спросить об этом.

— Мне кажется, я очень плохо читал? — спросил он только.

Я успокоил его, сказав, что и читал он отлично и пьеса произвела большое впечатление на слушавших.

— Это правда? — оживился Блок. — Вы знаете, я не столько заинтересован в ней как автор, сколько в том, чтобы сама тема встретила широкий отклик. Ведь это тема о Франции!

Почему-то постановка пьесы не осуществилась, хотя несколько театров и заинтересовались ею, и Блок болезненно переживал это.

Я привел его как-то в редакцию одного из ежемесячных наших журналов. Блока встретили там тепло, заказали статью, предложили дать для перевода несколько новелл. Немцы от Москвы были уже отброшены, и жизнь налаживалась понемногу. Блок вышел из редакции необычайно задумчивый.

— Послушайте, — сказал он, когда мы шли по улице Горького, — я не дам своих старых новелл... Во Франции выпустят книгу в лучшем случае в нескольких тысячах экземпляров, в сущности — для избранных, а у вас миллионы читателей. Я всегда думаю об особой ответственности писателя в Советской стране.

Но то, что жизнь налаживается и уже снова выходят книги, и то, что большой ежемесячный журнал пригласил его сотрудничать, — невольно все это обращало его мыслью к Франции, где еще хозяйничали немцы.

— Мне кажется, — сказал он, впервые приоткрывая столь тщательно запрятанное от постороннего, — что когда я попаду снова в Париж, я целую неделю не буду писать, а буду только бродить по парижским улицам.

ЖАН-РИШАР БЛОК

Он даже в мечтах позволил себе только неделю отдыха, но мы знаем, что, вернувшись в Париж, Блок ни на день, ни на час не отдался отдыху. Он, как чернорабочий, засучил рукава и принялся за работу. Во Франции оставалось еще немало охвостья петэновцев, людей продажных, с лисьими хвостами, бывших вчера коллаборационистами, а сегодня вынюхивавших новый ветер, стараясь замести следы. Блок пронес в своей крови великие традиции свободолюбивого французского народа. Он знал, что враг хитер и изворотлив, что он способен пойти на любое соглашение с недобитым фашизмом, чтобы только не восторжествовали силы свободы. Нет, Блок не отдохнул недели, не погулял без дела по любимым парижским улицам. На этих улицах еще сохранились следы немецких сапог, топтавших их, как и над Триумфальной аркой с могилой Неизвестного солдата еще лежала тень Мюнхена.

Те, кто работал вместе с Блоком, расскажут о его благородном подвиге. Они расскажут о том, как боевые знамена Французской коммунистической партии были склонены перед прахом замечательного сына французского народа, писателя-патриота. Нам, знавшим Блока, остается добавить, что даже в самые тяжелые времена был несгибаем этот слабый по своему физическому облику человек, и образ его — мужественный и в то же время глубоко задушевный и пленительный по мягкости — не сотрут никакие годы. Блоку дано победить время — это прекрасная посмертная судьба.

ФРИДРИХ ВОЛЬФ

По профессии Фридрих Вольф был врачом. Он обладал даром величайшей позитивности в суждениях, даже тогда, когда многие в трудные годы войны теряли душевное равновесие, особенно, если их родина временно была потеряна.

В этом строгом к себе и молчаливом человеке всегда было много собранности. Я ни разу не видел Вольфа бездействующим или унывающим в эти годы. Он писал листовки, сценарии, гневные, обличительные статьи, в которых доказывал низменную природу нацизма. В затемненной в ту пору военной Москве он приходил со своими статьями в редакцию газеты «Известия» и ждал, пока тут же — тогда все делалось оперативно — будет продиктован машинистке перевод его очередной статьи.

Его перо было острым, слово лаконичным, и Вольфа всегда было приятно переводить. Взяв из моих рук напечатанный на машинке перевод его статьи, он погружался в чтение; он старательно изучал русский язык и радовался, что может уже немного говорить по-русски: некоторые фразы, которые казались ему тяжелыми, он тут же старался облегчить — он очень заботился о доступности своих статей широкому читателю.

Внутренняя собранность Вольфа всегда располагала к нему; он был из людей немногословных, но верных. В годы войны, когда мало выходило книг и мало кто из писателей находил время писать их, Фридрих Вольф, наряду с неутомимой деятельностью публициста, написал не только свою книгу «Полушубок из России», но и писал пьесы. Он урывал время для своих книг, не пропустив вместе с тем ни одного дня, чтобы голос его не прозвучал в листовке, в газетной статье или в передаче по радио, которую слушали в подполье. Эту непрерывность своего труда он выразил даже в надписи на одной из подаренных мне книг: «Во время работы. Москва. 23.II .1942».

Имя Вольфа было ненавистно фашизму. Его пьесы «Матросы из Катарро» и «Цианистый калий», обошедшие не одну сцену в Германии, были уничтожены: автор показывал мне единственные уцелевшие печатные экземпляры. Но ни разу не согнулся этот энергический, с тонким лицом и живыми, умными глазами человек. Только однажды в редакции, согревшись стаканом чая, он выразил мысль, что не всякая обмотка может вынести напряжение столь сильного тока: на его языке врача это означало, что не всякий организм способен вынести такую нервную нагрузку. Но сам он стоически выдерживал поистине непомерную нагрузку, задумываясь о трагической судьбе захваченной фашизмом Германии.

— Я больше всего думаю о судьбе послевоенной Германии, — сказал он мне как-то. — Фашизм будет разгромлен, в этом я убежден, но сколько работы нужно будет еще провести против внутреннего фашизма! Я врач и хорошо понимаю, что значит, когда болезнь уходит вглубь. Конечно, главная борьба для нас еще впереди: ведь надо по-новому воспитать подрастающее поколение. Фашизм — не эпидемия, это болезнь, которая накапливалась десятилетиями, она разрослась благодаря пруссачеству и юнкерству, этим основным бедам общественной жизни Германии почти на протяжении целого столетия. Нам предстоит гигантская оздоровительная работа, — перевел он тут же на медицинский язык те поистине титанические задачи, которые должен был выполнить в числе других.

Вспомним, что во всех пьесах Вольфа звучит страстный политический пафос: так, «Профессор Мамлок» — это гневный протест против расизма, драма «Флорисдорф» посвящена классовой борьбе австрийских рабочих в феврале 1943 года, «Матросы из Катарро» — революционному восстанию австрийских матросов в феврале 1918 года, историческая пьеса «Бедный Конрад» посвящена крестьянской революции 1514  года... Вольфа волновали большие исторические события, и всю его драматургию можно по справедливости назвать героической трагедией — ветер истории всегда дышал в его пьесах и книгах.

Он радовался, что научился не только говорить по-русски, но и немного писать, и использовал каждую возможность оставить записку именно на русском языке, пусть даже с ошибками; у меня хранится несколько таких записок Вольфа, трогательно похожих на школьные упражнения. Он изучал русский язык не только потому, что любил русский народ и его литературу, но и потому, что думал о великой взаимосвязи между освобожденным немецким народом и той страной, которая способствовала этому освобождению; в ту пору это было только предвидение, но не за горами была и реальность.