Владимир Лидин – Люди и встречи (страница 11)
«...В день нашего приезда в Хабаровск редактор «Тихоокеанской звезды» послал тебе телеграмму с приглашением приехать на Д. В., а я (также телеграфно) сообщил тебе свой адрес. Получил ли ты сие и как намерен поступить? Нас встретили здесь исключительно тепло. Распечатали в газетах биографии, отрывки, портреты... Я уже путешествовал по глухим пограничным районам Амура и насмотрелся не мало интересного. Скоро наступит зима — пора охоты, — и я могу гарантировать тебе прекрасную вылазку в тайгу. Скорей кончай свой роман и приезжай...»
Он ждет писателей, которые должны этот край прославить, его «Разгром» был только заявкой в нашей литературе на широкую тему о Дальнем Востоке.
«Я в середине июля уеду на Камчатку до конца августа», — пишет он в другом письме. «Как хорошо было бы спутешествовать вместе. Если не успеешь к этому времени, приезжай в сентябре — в это время в крае прекрасная погода и хорошая осенняя охота». «По газетам вижу, что ты никуда не уехал, а к нам тоже почему-то не едешь, — продолжал настаивать он еще в одном письме. — В частности, не двинешь ли со мной в конце марта или в начале апреля на Камчатку?»
Я был занят другой работой и жалею до сих пор, что не внял тогда призыву Фадеева и не провел с ним на Дальнем Востоке несколько месяцев, которые, конечно, остались бы в памяти на всю жизнь.
Меня всегда располагала к Фадееву его страсть к литературе и ее знание. Как-то, уже в давние годы, придя ко мне и проведя у меня почти целый день, Фадеев вдруг по какому-то поводу сказал восхищенно:
— А все-таки никто лучше Пушкина не сумел передать нарастающей душевной тревоги. Ты только послушай, как это звучит:
и он прочел добрые три страницы из «Бориса Годунова», почти весь диалог между Григорием и Пименом, тут же добавив, что и у Алексея Константиновича Толстого тоже хорошо передано нарастание душевной тревоги. И за «Борисом Годуновым» Пушкина последовал «Царь Борис» Алексея Толстого, целый монолог, который, нисколько не затрудняясь и не напрягая памяти, прочитал Фадеев. Я предположил тогда, что он пишет историческую пьесу и поэтому начитался исторических драм за последнее время. Он стал смеяться совершенно по-детски — он смеялся всегда заразительно, непосредственно, именно как-то по-детски.
— Нет, исторических пьес я не пишу и не собираюсь писать. Хочешь, могу почитать и из Блока?
И, помнится, он прочитал еще отрывок из «Возмездия».
Как это часто бывает у людей серьезных и много думающих, детское оказывается в большой степени им присущим. Однажды у меня были затруднения с изданием одной из моих книг. Фадеев взялся прочитать ее. Вскоре он позвонил мне по телефону и попросил зайти в Союз писателей.
— Слушай, — сказал он сразу же, как только я вошел в комнату, — у тебя в романе есть серьезная ошибка. Ты пишешь, что грибы «пыхалки» ядовиты... это совершенно неверно. Молодые пыхалки съедобны, они ядовиты только, когда вызревают споры.
Конечно, у Фадеева были еще и другие замечания, более существенные, но было как-то необычайно мило, что он начал с грибов. Грибник он был отличный. Мы совершили с ним не одну экскурсию по лесам в Переделкине, когда оно еще не было застроено и когда, действительно, густые леса окружали первые два десятка только что построенных дач.
Он любил жизнь, людей, природу, книги, стихи; любил песни — и сколько раз приходилось видеть его поющим в кругу литераторов. Фадеев много и неутомимо работал: читал книги, рукописи, писал рецензии, выступал как критик, выступал как оратор. Но при всем многообразии своей деятельности он всегда сетовал на то, что мало написал. И в то же время он был человеком большой трудоспособности. Я помню годы, когда он писал «Молодую гвардию». Он жил одиноко на своей даче, и мы встречались нередко на станции или в поезде: в те годы он почти не пользовался автомашиной. Иногда в его руках была тяжелая кошелка с овощами: он отвозил выращенные им овощи матери в Москву. Он писал свою книгу в затворничестве, мало видясь с людьми. Но, может быть, для писателя важно не столько увлечение работой, сколько выработанная привычка писать ежедневно, пусть это будет хотя бы несколько строк. По своему темпераменту, опыту и таланту Фадеев, конечно, должен был написать значительно больше, чем написал, и он всегда сознавал это.
Придя как-то ко мне, он захватил с собой одну из своих книг: это был второй том так и не законченного романа «Последний из удэге».
— Видишь, какая штука, — сказал он иронически, — везу, везу и никак не могу свезти романа, — хотя в действительности это огорчало его.
Он раскрыл книгу, задумался и сделал после обращения по имени надпись:
«...второй том затяжного труда со старинной симпатией и с большим сожалением, что не могу подарить первый за отсутствием переизданий».
Потом, поглядев в окно, за которым стоял хмурый мартовский день, дописал:
«Москва. Рано тает снег. И это очень забавно. Ал. Фадеев (эсквайр). 7.III.41 г.»
— Почему же забавно, что рано тает снег? — удивился я.
— Конечно, забавно, — ответил он, не задумавшись. — Он уже серый, то есть он белый, но уже серый и весь изъеденный.
Фраза была не очень складной, и Фадеев засмеялся.
Впоследствии, раскрыв «Молодую гвардию», я в первых же строках прочитал такую же не очень складную, но прелестную фразу в описании Ули, как выглядит водяная лилия:
«...ведь она не белая, то есть она белая, но сколько оттенков — желтоватых, розоватых, каких-то небесных, а внутри, с этой влагой, она жемчужная, просто ослепительная...»
Шли годы, и между тем молодым Фадеевым, который носил скромную гимнастерку и был весь еще овеян дыханием гражданской войны в тайге, и Фадеевым сегодняшним лежала уже целая жизнь, сложная, требовательная, много изменившая в натуре Фадеева. Пришла и писательская слава. Трудно вспомнить пример такого успеха, какой имела «Молодая гвардия». Фадеев завоевал этой книгой сердца молодых, ибо книга зовет к подвигу и показывает, что подвиг прекрасен; он завоевал и сердца людей старшего поколения, напомнив им об их молодости.
На книгах Фадеева всегда лежит отсвет влияний русских классиков, будь то Лев Толстой или Гоголь, и отсвет этот прежде всего говорит о глубочайшем преклонении Фадеева перед гигантами русской литературы. Фадеев был настоящим писателем: он понимал труд писателя, как понимал и путь писателя со всеми его сложными извивами и неизбежными срывами. И, конечно, найдется множество литераторов, которым Фадеев помогал в трудных случаях, помогал сочувственно — и добрым советом, и поощрительным отзывом, решавшим при авторитете Фадеева многое и практически. Он ценил писательскую дружбу, особенно если дружба эта зародилась в те годы, когда только стекались писатели, которым суждено было стать основоположниками советской литературы. Я вспоминаю, как покойная Лидия Николаевна Сейфуллина сказала однажды: «Я не сирота, пока существует Саша Фадеев», и Фадеев, действительно, с вдумчивой нежностью заботился и о Сейфуллиной, и об Александре Яковлеве, писательские судьбы которых были не из легких.
Те времена, когда Фадеев появлялся запросто, давно миновали: слишком много стало у него дел и слишком сложной и противоречивой стала его жизнь, и он сам глубоко и мучительно сознавал это; но в душе он оставался тем же писателем, который входил в литературу свыше тридцати лет назад, находил первых друзей, встречал первых соратников, побратавшись с ними писательской дружбой.
Проходя как-то мимо дачи, в которой я живу, он увидел меня сквозь забор и зашел в сад.
— Не помню, подарил ли я тебе свою последнюю книгу? — спросил он.
Книги он мне не дарил, но она у меня была. Мы поднялись наверх в мою рабочую комнату, он сел за стол, и какое-то мучительное напряжение, похожее на судорогу, свело на миг его лицо: впоследствии, наблюдая за ним, я заметил, что он всегда как-то судорожно стискивает зубы, когда пишет.
Фадеев открыл свою книгу «Молодая гвардия» и после обращения по имени написал: «на добрую, добрую память», сделав тем самым надпись как-то пространственной и почему-то грустной. Так и стоит она ныне на моей книжной полке, эта книга Фадеева, и надпись, сделанная свыше десяти лет назад, звучит так, как если бы он сделал ее только вчера...
Обращаясь к биографии писателя, мы прежде всего говорим о том, что им создано. Мы радуемся в книгах Фадеева их утверждению жизни, их призыву к мужеству, и можем только сожалеть о том, что его личная судьба оказалась в разногласии с этим высоким призывом. Но хорошо знать, что молодость, с которой связано обновление жизни, всегда услышит в книгах Фадеева голос писателя, призывающего к воле и мужеству. Будущий молодой читатель, добрый потомок, обратит слова благодарности к писателю тридцатых—пятидесятых годов нашего великого и трудного века, к Александру Фадееву. Он увидит его в воспоминаниях современников веселым и жизнелюбивым, он услышит его запевку в песне о великих днях устроения государства нашего и вместе с ним повторит слова из его книги:
«Как хорошо могли бы жить люди на свете, если бы они только захотели, если бы они только понимали!»