Владимир Лещенко – След «Семи Звезд» (страница 7)
Батюшки светы! Что ж это делается? Куда он попал?
В кресле вместо давешнего мужика в парике восседал, развалясь, сам античный бог Приап – в тоге и в маске – как на гравюрах, италийских да немецких. Перед ним, подвешенный за руки на дыбе, извивался жалкий плешивый старик, вся голова которого была покрыта уродливыми шрамами, и причитал со знакомым акцентом…
– Ты что же это озоруешь? – устало вопрошало старика божество.
Пытуемый только тряс головою.
– Снать не снаю, ведать не ведаю!
– А кто на прошлой неделе занимался черной ворожбой? Вот, доносят, будто ты хвастался, что спускался в подземное царство. Виделся с Прозерпиною, вопрошал у Плутона…
Приап поднес к глазам какую-то бумагу. Прислуживающий ему Харон расторопно присветил ему канделябром.
– Вопрошал о здоровье ея величества…
Старик дико взвыл.
– Клевета есмь!
– Да? Положим, что и напраслина, – как-то уж больно скоро согласился бог и почесал затылок. – А может, ты просто запамятовал? Стар ведь. В обед сто лет стукнет. Я моложе, а и то порой забываю, что делал вчера. Освежим память кавалеру-то, а, Кутак?
Некто в кожаном колпаке и фартуке сунул под нос старцу раскаленные докрасна щипцы. Тот дернулся всем своим тщедушным телом.
Не обращая внимания на его рев и стоны, Приап достал из кармана изящную золотую табакерку. Открыв ее, подцепил изрядную порцию табака и отправил себе в нос. Громко чихнул, затем еще и еще раз. А затем вроде как вспомнил о своих не очень приятных и утомительных обязанностях.
– Ну, что вы там противу здравия государыни замыслили? Каким таким колдовством лютым удумали извести самодержицу? Отвечай!!
Отчетливый запах жареного. И вопль:
– Владык-ка-а! К тебе всываю-у-у-у!!!
Алое пламя до небес…
– Эй, отрок, очнись! – донеслось до студента сквозь небытие.
В лицо брызнули холодной водой.
– Сомлел, ваш сиясьство!
– Тащи его сюда, – отвечал усталый мужской голос.
Харон взял Ивана под мышки и поволок куда-то, потом усадил на табурет и надавал по щекам.
– Давай, давай, очухивайся! Некогда тут с тобой возиться.
Сознание постепенно возвращалось к Ивану. Он вновь обрел способность соображать и опасливо глянул по сторонам. Зажмурился. Снова открыл очи.
– Чего зенками-то хлопаешь? – глумливо вопросил человек в кресле.
Никакого старика с израненной головой в каземате не было. Равно как и «колпака» со щипцами. Помстились они ему, что ли? Вот и жаровни след простыл, а на столе накрыта скатерть и стоит кувшин с вином, стаканы да закуска.
Он принюхался. Колбаса. Жареная… От запаха чуть не стошнило.
– Ведаешь ли, кто перед тобой? – поинтересовался головастый.
– Приап… – ляпнул, не подумавши, Иван и тут же прикусил язык.
– Ты чего, дурень?! – Харон отвесил ему тяжелый подзатыльник, от которого студент мало не сверзился с табурета. – Это ж его сиятельство граф Ляксандра Иваныч Шувалов! Уразумел?
Глава Тайной канцелярии! Вот угораздило!
Античное прозвище показалось графу забавным. Возможно, даже лестным. Потому что он растянул бледные губы в милостивой усмешке и жестом осадил излишнюю ретивость помощника.
– Я так чаю, ничего полезного ты следствию сообщить не можешь? Верно? – пытливо уставился он на Ваню.
Юноша склонил буйну голову и кивнул.
– Зачем «слово и дело» кричал? Высечь хотели?
И опять студиозус кивнул. Все знает Александр Иванович. На то и поставлен государыней: ведать, что на Руси каждым делается.
– Эх, Ваня, Ваня! Видел бы тебя покойный батюшка…
При воспоминании о скончавшемся прошлой зимой родителе провинившийся горестно всхлипнул, а затем и разрыдался, словно маленький, оплакивая свою долю, минувшую и грядущую. Шувалов не мешал. Лишь приказал Харону «поднести гостю вина».
Гостю? Он не ослышался?
– Нет, Ваня, не ослышался, – прочитал его мысли граф. – После всего, что ты в университете натворил, показываться прямо сейчас там тебе не с руки. Да и для заведения, кое я возглавлять поставлен, будет порухой, коли ты быстро на круги своя возвернешься. Оттого и приглашаю тебя недельку-другую у нас погостить…
Барков скукожился на табурете испуганным мышонком.
– Не дрожи, не дрожи, вьюнош. Разве ж мы такие страшные?
С притворным удивлением взглянул «Приап» на помощника. Тот угодливо загоготал.
– А чтоб не так скучно тебе гостевалось… – Шувалов сделал паузу, – изложишь на бумаге все, что до нравов, в заведении вашем царящих, касаемо. Подробненько так, не скупясь на слова. О профессорах, о ректоре, о господах студиозусах. Ты ведь способный к сочинительству. Я ведаю…
И ведь-таки написал, что было велено. Подробно, красочно, чуть не в лицах. Чисто тебе трагедия господина Сумарокова.
Строчил пером по бумаге, а перед глазами стояла иная картинка: Бог в окружении залитых чужою кровью подручных и пытаемый старец со шрамами на голове. В уме сами собой складывались строки:
Про пытки. Про картины Плутонова царства, куда спускался чернокнижник. Про зловещее пророчество о судьбе некоей старухи, которая, «пленясь Приапа чудесами, трясется, с костылем бредет», чтобы выпросить у всемогущего Бога вернуть ей молодость и способность, как и прежде, предаваться разврату. Разумеется, государыня-императрица Елизавета Петровна поименована вслух не была. Но, как говорили древние латиняне, «sapienti sat»: умному достаточно.
Понятное дело, все эти видения Иван доверил бумаге, лишь вернувшись в университетские пенаты. А пред ясными очами его сиятельства положил нетолстую кипу листов, исписанных измененным, знамо дело, почерком.
Граф остался доволен, несмотря на то, что сведения, сообщенные студентом, касались все больше нравственного облика персонажей. Никакой политики. Шувалов даже похвалил за сметливость в отношении почерка. Еще и цидулку дал с собой к Ваниному начальству, в коей прописано было, что, хотя он, Барков, подлежал жестокому наказанию, но «в рассуждении его молодых лет и в чаянии, что те свои худые поступки он добрыми в науках успехами заслуживать будет, от того наказания освобожден».
С тех пор и завязалась их странная дружба – временами ужасавшая Ивана хуже заплечных дел шуваловских мастеров – от которой не так-то просто было отгородиться срамной одой, ставшей первой в череде его потаенных сочинений.
Хотя отчего «потаенных»? Разве потому лишь, что их невозможно было напечатать ни в университетской, ни в какой-либо иной типографии необъятной империи Российской? Но и без того плодились они в списках, словно кролики, принося сочинителю, не особенно и скрывавшему свое имя, славу «русского Пирона»[2].
Александр Иванович Шувалов о «проказах» подопечного знал. Но он не придавал им большого значения, явно не желая узнавать себя в главном герое оды.
При нужде даже и помогал. Например, вступился, когда через месяц после их знакомства Ивана таки исключили из состава студентов за буйный нрав: Барков никак не мог залить бушевавший в груди пожар. Но разве ж водкой зальешь пламя души?
В вечную матросскую службу сослан молодой человек тогда не был, как то полагалось. Его определили в университетскую печатню учеником. Да еще и назначили обучаться российскому штилю у профессора Крашенинникова. И языкам – французскому и немецкому.
Споспешествовал граф и дальнейшему продвижению своего подопечного по службе. Сначала в канцелярию Академии, переписчиком-копиистом, а потом, зимой пятьдесят пятого, – в личные помощники профессора Ломоносова, в коей должности Иван находился и поныне.
Чего же надобно его сиятельству на сей раз? Уж не сплетен ли об академических распрях хочет услышать? О том, как грызутся между собой Михайла Васильевич с академиком Миллером? Так про то уж на любом петербургском перекрестке орут.