Владимир Лещенко – След «Семи Звезд» (страница 43)
Серая тень выскользнула из-за угла.
Так и есть. Не человек. Псина. За нею вторая. И третья… Добрались-таки.
Шпага быстрой молнией выскочила из ножен и слилась с рукой. Вдруг вид вооруженного человека да испугает бестий?
Ага, жди-дожидайся. Лишь злобно зарычали, вздыбив шерсть на загривках.
Вот бы сейчас сгодились Варсонофьевы братчики. Да они, поди, поклоны перед образами бьют. Или предаются благочестивым размышлениям на сон грядущий. Придется самому выкарабкиваться из сего комплота[18]. А то лишится владыка вновь поверстанного дружинничка еще до начала его службы.
Нет уж, дудки. Так просто он не дастся в собачьи зубы. Не на того напали, вражьи отродья! Что ж, даром он, что ли, постигал премудрости фехтовального искусства под надзором лучшей шпаги Петербурга, прапорщика Галла?!
Вж-жик! Вжик! Запела шпага в предвкушении доброй драки.
Не торопись, подружка. Тут не промахнуться бы. Иной промах живота стоит.
Итак, позитура двадцать третья, «Гром и молонья». Или нет, скорее пятнадцатая, «Ветряная мельница». Точно, этак-то сподручнее. Вот разве вертеться волчком на одном месте долго не сдюжит?
Но отчего аспиды не нападают? Крутят острыми мордами туда-сюда, будто унюхали еще кого.
И – новый звук. Борзый топот конских копыт. Что-то несет он? К кому спешит на помощь? Не встретится ль поэт наконец лицом к лицу с таинственным хозяином (или хозяйкой?) рыжих псов?…
– Господин копиист! – донесся до него знакомый глас, показавшийся Ивану отраднее звука архангельской трубы. – Держитесь! Я уже здесь!
– Барон! – с восторгом вскричал Барков. – Если б вы только знали, как я рад вас видеть!
– Посторонитесь-ка, сударь!
Всадник едва не сшиб поэта с ног. Лошадь прогарцевала на месте, беспокойно фыркая и косясь на четвероногих разбойников.
Петербуржец тщетно всматривался в том направлении, откуда появился пристав. На сей раз вместе с ним не было его команды. Да и то слава богу! Теперь ничего не страшно. Вместе они – сила. Лишь бы на помощь рыжим не пришла еще пара-тройка их хвостатых собратьев.
– Вот я вас сейчас свинцом угощу! – пригрозил офицер, в руках которого появился пистолет.
– Матильда, не нервничай, стой спокойно! – это уже адресовалось лошади.
Щелк!
Ничего.
– Scheibe! – выругался офицер. – Вот дерьмо! Порох отсырел!
Длинная остромордая тень метнулась, норовя вцепиться в лошадиную глотку. Матильда как-то неестественно, чуть ли не по-человечески взвизгнула и взвилась на дыбы.
Всадник, не удержавшись, вылетел из седла. Грянулся оземь… И тут же раздался грохот выстрела.
А за ним – жалобный вой-вопль: пса, атаковавшего лошадь, подбросило вверх, после чего тот упал в сугроб, засучил лапами, запах гарью и затих.
Перепуганная Матильда, как видно, решив, что с нее на сегодня хватит острых ощущений, умчалась прочь. Только копыта засверкали.
– Ха! – недоуменно вертел пистолет в руках немец. – Вы это видели, сударь? Порох воспламенился от искр, посыпавшихся у меня из глаз, когда я ударился головой! Кому сказать, не поверят!
Ивану некогда было реагировать на столь спорное утверждение, поскольку на него насел крупный кобель, норовивший ухватиться зубами за шпагу и вырвать ее из рук.
Через мгновение перестал удивляться и барон. На него набросился третий пес, явно возжелавший отмстить за сраженного товарища.
Пристав отбросил прочь отслужившее свое оружие, перезаряжать которое уже не было времени да и возможности: сума с припасом умчалась вместе с гривастым дезертиром. А красноглазое отродье действовало столь стремительно, что бравый тевтон не успел бы обнажить и шпагу. Пришлось положиться на крепость естественного оружия, то есть собственных рук.
Когда бестия, сбив барона с ног, навалилась на него всем своим немалым весом, он смог схватиться руками за распахнутые челюсти и принялся разрывать песью пасть, уподобившись Геркулесу или Самсону, сражавшимся со львами.
Ему повезло, что кожа перчаток оказалась прочной. Не французской, упаси бог, а добротной немецкой. А уж его-то земляки привыкли всю военную амуницию делать ладно, не зря же славятся лучшею в Европе армией. Так что острые клыки не смогли прокусить перчатки и поранить руки барона.
– Держитесь! – теперь уже Барков подбадривал своего союзника. – Я сейчас приду вам на помощь!
Да где уж там идти на выручку! Тут бы самому с ворогом управиться.
Противник попался нешуточный. Почти столь же матерый как тот вожак стаи, поверженный Иваном в степи. И повадки какие странные! Будто не собака вовсе, а человек. Оно, конечно, псы – зело разумные существа, но не до такой же степени, чтобы ухватками походить на зрелого мужчину.
Склонил, сволочь, голову набок, вздел глумливо левую бровь и поглядывает на Ивана, точно оценивает его возможности. Еще и слюну сплюнул презрительно. Кажется, сейчас встанет на задние лапы, а передние уставит в бока и зачнет отплясывать камаринского.
Неприятные у них, у этих псов, взоры, однако. До сердца пробирают.
Поэт и себе прищурился – да и взглянул на неприятеля по-особому.
Батюшки-светы! Как в воду глядел.
Мужик и есть. Только ряженый. Одетый в рыжую, мохнатую собачью шубу. С хвостом. К рукавам и подолу когтистые лапы приторочены. И песья глава вместо капюшона.
Искусно сработано. Знать бы, каков мастер шил. Вот кого в застенки-то к графу Александру Ивановичу Шувалову отправить надобно. То-то Приап порадовался бы, стараясь допытаться, по чьему заказу и замыслу сработана бесовская одежка.
Обнаружив, кто скрывается под личиной, господин копиист почувствовал прилив уверенности в себе и своих силах. Все-таки сражаться пусть и с обернутым, но человеком, спокойнее, чем с тварью неведомой. И приноровиться можно.
Вот ликантроп[19] сделал обманный бросок.
Ежели б Иван не увидел его истинной сущности, то ударил бы этак сверху и влево, чтоб поразить в голову. И наверняка промахнулся б, потому как никакой головы на том месте и в помине не было, а лишь одна видимость. А так поэт кольнул прямо в правую руку-лапу оборотня, вмиг раскровенив ее.
Враг от неожиданности замер, завороженно глядя на рану.
Барков, воспользовавшись оторопью чудища, сделал еще один выпад, целя прямо в глаз супостата. Но в последнее мгновение тот дернулся, и удар пришелся вскользь, распоров щеку и срезав неприятелю правое ухо.
Дикий вой огласил ночную улицу. Потерявший от боли всякое разумение, ликантроп бросился вперед, полностью раскрывшись. Чем Иван не преминул воспользоваться, вонзив свою шпагу прямо во вражью грудь. Еще и повернул оружие в ране два раза.
Оборотень замахал руками, дернулся назад, соскальзывая с вертела, и упал в снег навзничь. Господин копиист примерился, куда бы еще ткнуть, чтобы раз и навсегда покончить с тварью, но не успел.
Противник, сбросив шубу, швырнул ее в лицо не ждавшего такой проказы Баркова, а сам изо всех ног бросился с поля боя, уподобившись лошади барона.
– Х..! – вырвалось у Ивана.
Преследовать вражину он не стал. Надобно было выручать совсем выбившегося из сил пристава. На того напал такой же ликантроп, как и тот, что достался в поединщики самому поэту.
Но барон-то не умел глядеть особенно. Потому и не видел, что, пока он сражается с песьей личиной, разрывая мертвые челюсти, оборотень вцепился ему руками в горло. Немец же недоумевал, отчего это ему не хватает воздуха. Вроде и держит собачью голову вдали от собственной шеи, а дышать нечем.
И вдруг отпустило. И давленье челюстей на руки ослабло. Тогда, недолго думая, храбрый пристав засунул правую руку прямо в пасть собаченции и что есть мочи дернул за язык.
Пес засучил лапами. А в руках у барона оказалась вывернутая наизнанку собачья шкура! Это уже было выше человеческих сил, и барон на пару мгновений отключился.
Когда он пришел в себя, то первым делом спросил у хлопотавшего над ним Баркова:
– Господин копиист, ведь вы же видели это?
– Что именно? – поинтересовался Иван.
– Как я вывернул наизнанку этого… пса?!
– Да-да, – подтвердил поэт, пряча улыбку.
Немец вскочил на ноги и подбоченился:
– А я всегда утверждал, что являюсь самым правдивым человеком на Земле! Мне же, представьте, не верят! Ну, теперь держитесь! У меня есть трофей!
Он вытащил из снега собачью шубу-личину.
– Вот, господа Фомы неверные! Вот доказательство моих слов, моей правоты!
– Господин барон, а как вы снова оказались рядом со мной как раз тогда, когда стало нужно? – в лоб ошарашил его вопросом Ваня.
Эта проблема занимала его с тех самых пор, когда с противником в степи было покончено и два трупа под снегом дожидались дальнейших действий архиепископской «стражи». (Надо бы и сейчас сразу оповестить о происшествии владыку, решил Барков.)
– Э-э-э, – замялся офицер. – Ехал со службы домой, я же живу здесь поблизости, и случайно наткнулся на вас.