Владимир Лещенко – Крещение огнем. Мертвые не умеют смеяться (страница 24)
Грохнули почти не слышные в реве и шуме автоматные очереди -полицейские стреляли в упор, но толпа одержимая жаждой крови пошла по ним…
Однако, не долго наслаждались озверевшие «демократы» расправой с малочисленной полицией.
Из двух боковых переулков кинжалами вырвались колонны бронемашин, выполняя уже пошедший псу под хвост план операции - окончательно превратив площадь в кровавый хаос. Навстречу им привычно кинулась толпа зазвенели бутылки с «коктейлем Молотова» - готовились тут к неприятностям, готовились... Да только вот попасть в идущую на полной скорости цель не так просто как в фильмах -тем более человеку неподготовленному. Ни одна из машин не была подожжена и через считанные мгновения они врезались в бегущую толпу. Броня сметала хрупкие тела, кости хрустели под тяжелыми колесами.
Впрочем - далеко не вся площадь вступила в схватку.
Куда больше было тех, кто решил что с них хватит безумия этого вечера. Кто-то пытался уйти со ставшей опасной площади, кто-то просто бежал особо не думая, увлеченный тем самым духом толпы, что лишает разума случается даже самых рассудительных, иные тащили зачем-то знамена и лозунги…
А потом…
Биреев довольно грамотно развернул заслоны, с тем расчетом чтобы после основной атаки толпа бы ринулась именно туда куда нужно, передавив и потоптав себя сама. Но сейчас все пошло прахом, и самое умное что было можно сделать –это отдать приказ о всеобщем отходе, предоставив все естественному течению событий.
Но сейчас главный координатор плана «Танцор» с отчаянным ревом катался по полу вагончика, а бледные адъютанты пытались отобрать у него пистолет.
Поэтому две роты из 113 бригады оказались на пути у отступавших (бежавших) с Манежной. Из отчаянных воплей в эфире своих уже растерзанных товарищей, солдаты и командиры поняли что случилось что-то страшное. Другие бы на их месте может и предпочли бежать, но бойцы, собранные в эту бригаду были один к одному –безбашенные и отчаянные.
Поэтому за те минуты пока толпа подошла к их заслону, они успели изготовится к бою.
К автоматам примкнули снаряженные магазины, заправили ленты в пулеметы, по рукам пошли гранаты –да не светозвуковые шоковые хлопушки, которыми только что пытались отбиться от разъяренного человеческого стада погибшие на площади полицейские и солдаты внутренних войск, а недавно отметившие вековой юбилей Ф-1, надежные и убийственные.
И когда впереди в подсвеченной уличными фонарями вечерней мгле возникла шевелящаяся людская стена, последовала короткая и неумолимая как удар топора в руках палача команда
— Огонь!!
Сотни очередей трассеров вонзились в живое мясо, харкнули подствольники, затряслись в смертельной лихорадке пулеметы.
Выстрелы били в упор. Пули раскалывали черепа, пронзали тела… Это были слабые пули калибра 5,56 –но даже они пробивали по два-три человека прежде чем застревали в человеческом мясе.
Бойцы не испытывали угрызений совести – они уже знали что случилось с их товарищами. И видели перед собой не людей а стадо взбесившихся обезьян, остервенело жаждущих их крови.
И мирная улица стала преддверием Ада…
Метались воя, люди, оскальзывались, падали, по их еще живым телам топотали десятки ног…
На асфальте выросла вмиг баррикада из мертвецов, задние напирали на передних, кто-то рвался в подъезды – но тщетно – давно, уже лет десять все двери были защищены домофонами и кодовыми замками –и лишь камеры наблюдения бесстрастно фиксировали искаженные ужасом и залитые кровью лица- -живые и мертвые.
Лезли в окна –но и на окнах нижних этажей стояли решетки…
Разлетелись витрины, водопадом осколков, куски толстого стекла рубили попавших под них не хуже гильотины, но внутрь магазинов тут же устремился живой поток, оскальзываясь на крови тех кому повезло меньше….
В подворотнях люди давили друг друга, образуя живые пробки. Кое-где несчастных просто продавливали сквозь стальные прутья ворот и решеток, превращая – как назвать это: рагу из человечины? Бешбармак? С каждым выстрелом ярость все больше переполняла солдат, и автоматные магазины опустошались почти мгновенно…
Сколько тогда погибло людей так с точностью и не было выяснено.
...Но Влада счастливо миновала эта участь – ведомая то ли инстинктом, то ли случаем, он вместе с дюжиной таких же счастливчиков заскочил в одно из немногочисленных еще открытых кафетериев в начале многострадальной Моховой, и промчавшись мимо оторопевших официанток и поваров вылетел через черный ход, уходя от бурлящей кровью и яростью площади в хитросплетения старых московских дворов.
* * *
Танк Т-80 с бортовым номером «307» с ревом въехал на Большой каменным мост, и замер, поводя башней из стороны в сторону. Командир экипажа, старший сержант Горностаев, с лязгом откинул люк и выбрался на броню. Полученный еще при пересечении МКАД приказ был выполнен — мост взят под контроль. Рядом остановился «триста шестой» и из люка выглянул заядлый дружбан сержанта, старшина Аристов.
— Жив, курилка? — весело окликнул он Василия. — Видами любуешься?
Вил с моста действительно расстилался великолепный: впереди, как на открытке, сиял огнями Кремль, чуть слева сиял золотым куполом подсвеченный прожекторами белоснежный храм Христа-Спасителя, а еще дальше из-за домов выглядывал памятник Петру.
—Кость, у тебя рация фурычит? Что-то у меня сплошные помехи.
— А ты что? По командному голосу лейтенанта Никишина соскучился? — фыркнул кто-то. — Не пашет — и хрен с ним. Вводная дана — будем исполнять. Сейчас к тебе «триста девятый» подползет, застрял где-то, а я на той стороне закреплюсь. Если связи не будет, помашешь мне чем-нибудь из башни.
— Понял.
«Триста седьмой» окутался сизым выхлопом и, грохоча траками по мосту, пополз в сторону Кремля, развернув башню вправо, в сторону выползающего на Большой Москворецкий брата-близнеца с неразличимым пока номером. Ежу понятно, что свой, но мало ли чего? Рация не пашет... Хрен тут разберет — свой, чужой...
Наверху морозило, сыпался колючий снежок, но Василий и не думал спускаться в пропахшее куревом и соляркой нутро боевой машины. Во все глаза он любовался окружающей картиной, словно сошедшей с экрана телевизора: служа, можно сказать, в двух шагах от Москвы, в каких-то тридцати километрах за МКАД, он так ни разу и не побывал в столице.
«Будет, что рассказать, когда вернусь домой,» — думал он, остро сожалея, что под рукой нет фотоаппарата или входящего в моду смартфона.
«Триста шестой» на той стороне Москвы-реки крутанулся на месте, подняв вихрь светящегося в ярком свете фонарей дыма, люк распахнулся и отлично видный отсюда Сашка помахал рукой. Вася ответил ему тем же. Вот и вся войнушка. Стой теперь до утра, жди неизвестно чего.
Внезапно башня под тощим сержантским задом, обтянутым комбинезоном поверх ватных штанов, провернулась, Кремль и Сашкин танк уплыли в сторону, а прямо по курсу вырос Храм. Ствол орудия качнулся вверх-вниз, будто выбирая цель и старший сержант, с замиранием сердца услышал мерное гудение автомата заряжания и четкий металлический щелчок, подтверждающий, что в казенник 125-миллиметрового гладкоствольного орудия 2А46-1 лег «выстрел».
—Э-э! Музафаров! — оторопел старший сержант, хватаясь за край люка и заглядывая в скудно освещенное нутро башни. — Охренел, баран? Отставить заряжание!..
Но башня с оглушительным грохотом рванулась из-под него, танк окутался острым приторно-сладко пахнущим дымом, и, больно ссадив ладони об острые края коробки АДЗ, Василий кубарем скатился на корпус, а с него — в снег...
Храм задрожал, золотой купол отразил огни и вспышки, купол пришел в движение –словно бы покачнув золотой головой, в то же мгновение выпорхнули из окон, стайка белых птиц –заполошно взмыли голуби и скрылись в ночном мраке – как будто бы Дух Божий оставил обреченный храм.
Колокола на колокольне зазвонили сами собой, надрывным хрипящим звоном. Стену храма рассекла трещина –и старший сержант подумал –словно само собой - что сейчас исполинское сооружение начнет сползать в Москву-реку под собственной тяжестью. Но храм устоял -чего не скажешь о рассудке погонщиков стальных зверей…
* * *
Ефрейтор Хасан Музафаров с удовлетворением увидел в прицел, как широкое дымное облако окутало среднюю часть огромной белой храмины, и загнал в ствол второй осколочно-фугасный снаряд. В люк задувало снегом, что-то истошно орал откуда-то снизу сержант Горностаев, и это был непорядок. Привстав в кресле, ефрейтор дернул на себя крышку люка, разом отрезав себя и от сержанта, и от проклятого холода. А потом спокойно влепил снаряд почти в то же место. Видимо, от первого попадания, в храме занимался пожар, поскольку огромная рваная дыра на белом фасаде, подсвечивалась изнутри тускло-оранжевыми сполохами. Автомат заряжания исправно загнал в ствол очередной «выстрел»...
Если бы сейчас кто-нибудь спросил Хасана, с чего он вдруг ополчился на главный храм русских, он бы, наверное, ничего не ответил. Просто не нашел бы, что ответить. Он, родившийся и выросший в Казани, во вполне атеистической семье заводского инженера и библиотекарши, никогда не отличался религиозной нетерпимостью. Все разговоры о «проклятых русских» вызывали у него лишь улыбку, а предложение посетить мечеть — откровенное непонимание. Не любил он и выходцев с Кавказа, и совсем не сочувствовал Чечне, считая, что независимость — вещь неплохая, но не такой же ценой.
Но вот сейчас он, совсем как на занятиях по огневой, тщательно выцеливал дом христианского бога -дом Исы ибн Марьям * и хладнокровно, как на полигоне, нажал на электроспуск... Зачем? Кто отдал неслышный приказ? Из каких темных глубин того что зовут подсознанием пришло нечто, заставившее заработать нейронные связи а руки -независимо от рассудка выполнить заученные действия? Он не знал. В голове было звонко и пусто, лишь прокручивались там сухие параграфы наставлений по стрельбе…
— Музафаров, буй тебе... — заорал в промежутке между выстрелами по переговорному устройству механик-водитель Олег Чернов, видимый лишь частично в промежутке между стенкой боевого отделения и тумбой автомата заряжания. — О...ел? Куда палишь, сука! Кончай, гад! Что странно, он не вспомнил даже что лишь сутки с небольшим назад выкуренный приятелем «косячок» привезенный никем иным как им, Олегом из «командировки» на юг, в слегка забузившую Калмыкию. Ибо во первых «трава» так не вставляет, во вторых –это было как –никак уже вчера, а в третьих Хасан даже после трех самокруток с ганжубасом сохранял вполне здравый ум, и адекватность.
— Кончай, говорю!! – взревел Чернов.
Молекулы сложных химических соединений, взаимодействуя в синапсах его нейронов с тетрагидроканнабинолом и другими составляющими конопли индийской, продолжали свою работу…
Не отвечая ни слова, Хасан, расстегнул кобуру «стечкина» висящего на ремне и хладнокровно выстрелил три раза в спину механика и, не обращая внимания на предсмертный хрип товарища и боль в разорванной рикошетом щиколотке, продолжил методично, снаряд за снарядом всаживать в окутанный дымом храм.
Боли он не почувствовал. Просто все вокруг полыхнуло ослепительным жаром и тут же угасло...
Подкалиберный снаряд, выпущенный застывшим на Замоскворецком мосту танком, пробив толстую броню мгновенно выжег нутро могучей машины, заставив воспламениться топливо разом во всех баках, а мгновением позже — сдетонировал боезапас. Взрыв сорвал с опоры многотонную башню с тем что оставалось от стрелка и, как пушинку, швырнул в реку...
* * *
...Старший сержант Аристов на удивление воспринял огонь, открытый экипажем «триста седьмого» по Храму Христа-Спасителя. Религия религией — крещеный танкист даже перекрестился, когда первый снаряд рванул кирпичи на белоснежной груди Храма — а война войной. Значит получил Васька приказ, раз прицельно палит…
Старшина, на всякий случай, приказал рядовому Евстигнееву тоже развернуть орудие на обстреливаемую цель и загнать в ствол бронебойный «выстрел». Чем черт не шутит — вдруг приказ уже тащат?
— Командир! — рванул уши крик механика Лунгина. — Триста седьмой горит! Горностаева спалили!
Не веря своим глазам, Аристов крутанул башню, уставив прицел на полыхающий костер на месте Васькиного «триста седьмого».
— Васька-а-а-а! — дико выкрикнул он, но тут же взял себя в руки. — Откуда стреляли?
— Вот тот — со второго моста! — напряженно ответил водитель. — Командир, а если и нас сейчас так же? Командир...
— Не дрейф, Лунгин, — скрипнул зубами старшина. — Мы тоже сами с усами... Пшел! — кулаком сшиб он с места жалобно пискнувшего салагу. — Уводи с линии огня, Лунгин!
Взревев двигателем, танк попятился под защиту бетонной тумбы, и в этот момент Аристов поймал в прицел «чужую» машину.
— Получай!!!
Громыхнуло, завыл ресивер, вытягивая из башни пороховой дым, запричитал что-то невнятное под ногами Евстигнеев.
— Промах!
— Молчать, водитель! Маневр!
Черный силуэт, многократно увеличенный линзами, снова вполз в поле зрения и замер, пришпиленный стабилизатором. Теперь, хоть на месте крутись — никуда они, суки не денутся.
— Огонь! — сам себе скомандовал Аристов, давя на спуск и всей душой, всем своим существом, еще не видя результата, понял — попал!
— Горит!!! — взвыл в шлемофоне голос Лунгина. — Попали, командир!
— Маневр-р-р-р! — рыкнул старшина, переводя прицел с горящего, уронив набок длинных хобот, танка-убийцы на его неуклюже пятящегося напарника.
В окутанном горем от потери друга мозгу танкиста действительность, странным образом, сплавилась с виденным в старых «военных» фильмах, с вводными учебных занятий... Крыша, как говорят, поплыла и теперь для него Москва-река стала тем самым Шпрее или Одером, а братья-близнецы родного «триста шестого» по ту сторону — фашистскими «Тиграми» хотя скорее уже американскими «Абрамсами» из компьютерных «игрушек». И поэтому, надо было бить, бить и бить не давая противнику ни единого шанса...