Владимир Лебедев – Путешествие (страница 10)
Надо бы спросить, где Альбертинагалери. Кого же? Тут я могу выбирать. Спрошу-ка вон ту милую элегантную иностранку. У нее несколько старомодный вид (впрочем, я не знаток моды!), но какое непостижимое совершенство! Овал лица, прическа, шляпка, даже узкие прямоугольники очков – все это так слитно, неразделимо и совершенно! Эта красота, обтекаемость и естественность пантеры, законченность линий, движений…
– Entschuldigung!…41– ее глаза с вниманием и тревожным любопытством (это почти незаметно: она умеет скрывать!) обращаются на меня. – Wo befindet sich die Albertina Galerie?42
– … – в глазах отражается облегчение. Она очень подробно, с учтивым терпением, объясняет мне, как надо пройти. Я слушаю ее непривычный для меня выговор, наслаждаюсь тембром ее голоса, аристократичностью манер и немного понимаю, скорее из ее жестов, чем из слов.
– Es ist nicht so weit?43 – произношу я, чтобы показать, что я кое-что понял.
– Oh, ganz nah!44
Я благодарю и иду в указанном направлении. Но почему у меня так тоскливо на душе? Будто белая яхта с полным парусом выходит в море, а я.. остаюсь на берегу.
Это верно здесь. За большим витринным стеклом выставлены репродукции рисунков Дюрера. Вот большого размера его детский автопортрет. Он – четырнадцатилетний мальчик, вперивший широко раскрытые глаза куда-то в даль. Перед ним еще вся жизнь. Вот портрет старухи-матери – тот же взгляд широко расставленных глаз, но в противоположном направлении: в глубь себя.
Вхожу в тёмный подъезд. Вестибюль. Совершенно пусто. Передо мной широкая
великолепная мраморная лестница. Мне страшно пустоты и роскоши. Все ж поднимаюсь. Указатель… Сюда. Касса.
– Was kostet die Eintrittskarte?45
– Vier Schilling.46 – Плачу. Имею же я право истратить свои деньги? Как это ни бессмысленно будет казаться моей компании. Не буду просто говорить об этом. Вхожу в залы. Хлад мрамора. Где-то высоко поблескивает позолота. Полоса остекленных стендов с гравюрами так скромна в этом великолепии. Скольжу взглядом. Какое их множество! Они в таком изобилии, что каждая даже теряет что-то, как бы обесценивается от соседства. Надо за что-то уцепиться! Найти что-то знакомое, близкое.
А, вот она! Моя любимица! «Меланхолия»! Я копировал ее в юности! Неужели я уже старик? Трудно представить себя уже сформировавшимся человеком.
«МЕЛАНХОЛИЯ». Я люблю ее омут мысли. Люблю оледенелую тишину задумчивости. Люблю до мельчайших деталей, до ломанных складок ее подола, люблю жалкую, свернувшуюся калачиком собаку среди мертвых геометрических тел… Эти инструменты: рубанок, пила, треугольник, гвозди делают картину такой простой, будничной, а истину – такой доступной для каждого плотника, но где-то, за Ее глазами таится такая мысль, что все это брошено и валяется отвергнутым, несовершенным, негодным для того, чтобы ее осуществить.
«АПОКАЛИПСИС». Четыре всадника скачут. У одного лук, у другого меч, третий – с весами, они развеваются, как знамя от стремительного бега коней. Вверху ангел, внизу – поверженные люди, цари… Но кто это? На тощей клячонке тощий, как смерть, старик с трезубцем. Посейдон? В «Ивановом детстве» Тарковский использовал эту гравюру. Для Ивана она так необычна и страшна, что кажется скопищем всего злого, войны, фашизма…
«ИСТЯЗАНИЯ СВЯТЫХ». Надо бы знать библию… Никак не соберусь. Да где ее достать? Бабушкину кто-то стянул…
Я перехожу от гравюры к гравюре… Надо поторапливаться. Надо еще пробежаться по улицам… Оглядываю еще раз зал и перехожу в галерею. Тут гравюры другого автора, верно, современника Дюрера. Надо уходить. Задерживаюсь у кассы. Здесь развешаны прекрасные репродукции старых мастеров. Девчонки с голыми коленками рассматривают громадный альбом. На меня в упор смотрит своими черными зрачками белокурый полный малыш. Это рубенсовский портрет сына мне всегда нравился. Смотрю цену: 38 шиллингов. Дорого. Для меня. конечно! Видя мою заинтересованность, кассир спрашивает:
– Was wollen Sie?47
– Ich mag dieses Porträt sehr. Aber jetzt habe ich zu wenig Geld. Ich werde das nächste Mal zu dir kommen. Auf Wiedersehen.48
– Auf Wiedersehen!49
Девчонки с бантиками на косичках смотрят на меня исподлобья и хихикают. Может, мне действительно, удастся забежать сюда? У выхода я встречаю прекрасную иностранку, ту, что указала мне дорогу сюда. Я благодарно улыбаюсь, стараясь не обнажить дыры между зубами. Хорошо, что она не слыхала о моей бедности.
Перед обедом мы все расползлись по своим номерам. Кто переодеться. Кто умыться, кто попросту отдохнуть. Когда я вошел в номер, Иван Алексеевич сидел у раскрытого чемодана, лежащего на кровати. Рядом было разложено какое-то барахло.
– На, тяпни! – протянул он мне белую от фляги крышку, наполненную золотисто-коричневой прозрачной жидкостью. Я поднес ее к носу: коньяк. Фляга, как и крышка, была из какого-то синтетического материала, черт его знает какого! Это же посуда не для питьевых продуктов, вспомнилась табличка из хозяйственного магазина.
– Вроде бы… пить… так рано… днем… нехорошо, – с паузами говорю я: в них моя нерешительность и маскировка желания все-таки выпить.
– Ничего! Давай,
Я опрокидываю крышку в рот, и тут же получаю бутерброд с черной икрой (сливочное масло совсем растаяло.) – Закуси! Со мной, брат, не пропадешь! Я всем запасся: коньячок, икорочка…
Теплота, приятно обожгла, разлилась по горлу и продолжает опускаться в низ. Одновременно снова поднимаясь из глубины к голове. Вот она влажно обволакивает вместилище моих мыслей, и они (мои мысли) выходя наружу, сквозь оболочку, как пятна от прикосновения кисти к влажной бумаге, расплываются, принимают неопределенные, причудливые формы. У нас в институте этот прием в акварели назывался «писать по мокрому». Такие акварели мне особенно нравились: этот расплыв давал простор фантазии, все мелочное, конкретное исчезало… Что-то в этом роде происходит у меня в голове: создается обобщенно-чудесное настроение. (Всплывает в таких случаях Хлестаков с его «легкостью в мыслях необыкновенною»). Но исчезающие остатки определенности панически кричат: " Ты не у себя дома! Ты не у себя дома!»
Спускаемся в обеденный зал. За первым столом слева, у окна сидят наш молодой гид и шофер автобуса. Жажда ли новых ощущений или тяга к немецкому языку, и стремление извлечь пользу в его совершенствовании даже из обеда влекут меня к этому столу. Или же это инстинктивное стремление к всеобщему братству?
– Ermöglichen?50– спрашиваю я, касаясь рукой спинки стула.
– Ja. Ja. Bitte schön!51– шофер молча здоровается со мной глазами. Иван Алексеевич усаживается к дамам. Ну а я здесь, не привязан же я к нему на ниточке? Я сажусь и прикидываю в уме вопросы, которыми я начну свою «светскую» беседу…
– Was ist unser Plan heute?52
Или:
– Was werden wir heute noch sehen?53
– Nach dem Mittagessen der Neubau von Wien, aber ich begleite Sie nicht.54 Следующую фразу я не улавливаю, так как тем временем настраиваюсь на другое.
– Ich bin zum ersten Mal im Ausland.55
– Und gefällt es dir hier in Wien?56
– Na sicher! Wien ist eine wunderschöne Stadt. Aber wir Touristen sind unglückliche Menschen.57
– Warum???58
Я пытаюсь высказать наболевшее по-немецки, но как трудно подыскивать даже самые простые слова! Куда они исчезают? Я рыскаю, шарю среди разрозненного хлама моих знаний…
– Touristen sehen zu wenig
– Bist du aus Moskau?61 – Хитер: Лучшая защита – нападение!
– Я, я, говорю я поспешно, так как вновь запаздываю. – Ich bin ein Moskauer.62
– Und ich war noch nie ein Tourist in Moskau. Ich würde dort gerne nächstes Jahr besuchen …63
– Moskau ist auch eine schöne Stadt… und eine große64, – Приятно чувствовать себя патриотом. – Говорю ту же фразу, но с другим названием. Мысленно перебираю ходовые достопримечательности Москвы.
– Wie viele Einwohner?65 – спрашивает вдруг до сих пор молчавший шофер, это так неожиданно, что я даже не понимаю вопроса.
– Was? Wiederholen66.– (еще со школьной скамьи я помню, что «вас» – это неприлично. – Ви? А-ааа! Acht Millionen Einwohner67. (откуда я взял эту цифру?)
– Dies ist eine wirklich große Stadt.68
– Und schön!69 – говорю я гордо. Roter Platz70, Кремль, St. Basil Kathedrale.71 («блаженный» – по-немецки не скажешь!). Гид понимающе кивает. Для чего я все это говорю?
– У него приятное лицо. Только чего-то недостает. Не за что зацепиться. Поэтому на нем этот красно-зеленый галстук, он-то и делает этот завершающий удар кисти по его скромной, блеклой фигуре.
– U-Bahn72… – никак не могу остановиться! Metro – das sind ausgezeichnete Paläste73…
– Bolschoi-Theater, Museen74 – говорю я и только сейчас замечаю, что это лишь отдельные слова, перечень, а все соображения, которые мне хотелось бы сказать остаются при мне. Вот уж действительно получается: язык дан нам не для общения, а для заполнения пустоты. Что же я все рассказываю? Если это можно назвать рассказом! Задам-ка вопрос ему.
– Besuchen wir das Kunsthistorische Museum?75