Владимир Лебедев – Искатель. 2014. Выпуск №1 (страница 24)

Генрих вдруг понял, что это и есть настоящая жизнь, такая, как если бы все разом отвернулись, забыли все, что они видели, выключили мозг. Мы с помощью собственного ума и памяти делаем мир застывшим и постоянным, замедленным и объемным, ощутимым, а значит, конечным. Превращаем каждое ускользающее мгновение в плоть предметов, вещей, конструкций. Ничего этого нет. Люди — это кучка атомов, линии, бегущие в пустоте, земля — клубок плазмы, переливающийся, меняющийся ежесекундно. Существует лишь энергия, ее потоки, стремящиеся куда-то во времени. Наш гениальный мозг преобразует их, делая все разумным и иногда прекрасным.

Леонардовский преобразователь возвращал видимому истину.

Ищущий да увидит.

На самом деле ничего не исчезло, деревья, дома, люди, машины. Все было на своих местах. Только по-другому.

Да будут глаза зрячего открыты.

Вот и разгадка. Генрих надеялся, что она верна. Но линия, что означала она, как вписывалась в новую концепцию восприятия?

Генрих уже приблизился к своему дому. Тот был почти пуст. Жильцы сбежали, обнаружив, что половина города превратилась в ничто. Началась массовая эвакуация.

Генрих вошел в квартиру. Дрожащая Анна сидела на кровати. Ее лицо было бледным, кулаки нервно сжимали простыню. На полу стояла наспех собранная сумка.

— Милый, я взяла лишь самое нужное. Надо уходить.

— Зачем?

— Посмотри за окно. Там совсем ничего не осталось.

Она заплакала.

Прямо перед ним простиралась безбрежная серая плазма, в ее центре висел загадочный силуэт — рисунок. Линии, которые освободил Генрих, наконец собрались в один общий пазл, который представлял собой картину. Она была огромна, занимала все видимое пространство. Генрих уже в принципе понял, что она изображала, но версия требовала подтверждения. Мир впереди был пуст, но вдали, за спиной Генриха, еще оставался клочок незатронутой разломом реальности. Там еще шумела обреченная жизнь, были слышны возгласы ужаса, видны спины бегущих людей, спасавшихся от новой, вступавшей в свои права реальности.

Генрих вцепился пальцами в рычаг. Он видел, как вмиг растаяли последние островки привычного и родного. Смертоносный луч доходил ровно туда, куда проникал его взгляд. Вот и все. Абсолютная пустота. Он один стоял на вершине. Генрих обернулся. На другом крошечном выступе, последнем холме реальности, перед ним плакала Анна. Стен не было, они тоже были съедены великим ничто. Девушка сидела на перекрестье линий, словно висела над пропастью, заслоняя собой последний фрагмент. Линии гигантского рисунка смыкались над ней, сходились в одной-единственной точке над головой. Глаза Анны были широко открыты. Она боялась ступить, сделать шаг, чтобы не скатиться в вязкую серую бездну, протягивала к Генриху трясущиеся руки.

Секундная вспышка, и вот Анна испарилась, как и все остальное.

Генрих балансировал на единственно уцелевшем кусочке пола, который обрывался и летел метров на триста вниз. Он рассматривал то, что наконец сложилось в единую картину. Лик, возникнувший, очистившийся из-под привычной, но навсегда уже сгинувшей реальности.

Перед ним в абсолютно пустом пространстве, не считая мчавшихся и исчезающих потоков, сидела та, которую великий Леонардо называл своей душой и с которой не хотел расставаться даже перед лицом смерти. Единственная, от работы над которой не уклонялся — как это было с другими картинами, а, наоборот, отдавался с какой-то невиданной страстью. Ее знаменитая улыбка, ее поза, скрещенные на коленях руки, были известны всем и каждому. Немного прищурив глаза, она глядела вдаль и одновременно на Генриха. В тысячный раз она поразила своей неразрешимой загадкой.

Почему-то Генрих вдруг вспомнил о любимой забаве Леонардо, как тому нравилось, прервав самые важные дела, выпускать птиц из неволи.

Вдруг Генриха охватило чувство неизвестной раньше радости и полета. Он вдруг понял, как Великий Гений освободил сейчас ту, что веками, живая, пребывала в оковах чужих восторгов, трактовок и истолкований. Но это еще было не все. Он дал сейчас свободу всему миру, уничтожив тесную клетушку, скорлупу восприятия, выпустил реальность, как тех голубей, на волю.

Ну что же, остался последний шаг.

Генрих разомкнул створы своего железного костюма, достал из кармана небольшое зеркало. Поднял его, нащупал рычаг. Улыбнувшись робкой леонардовской улыбкой, посмотрел себе в глаза.

Владимир Муллагалеев

КНЯЗЬ

К импровизированной стоянке на краю арендованного поля подъехал последний автомобиль — на этот раз черный Range Rover, — и теперь все гости были в сборе. Под лазурью неба и ненавязчивой пеной облаков стояли длинные сосновые столы, облепленные толпами приглашенных, словно свиноматки поросятами.

Стас взял в руки оттягивающий шею фотоаппарат и направил объектив на собравшихся. Снимок запечатлел довольные лица, расслабленные галстуки, накрашенные губы, виртуозные прически, декольте разных форм, поднятые бокалы и рюмки. Будучи студентом, Стас не смог обойти вниманием накрытые столы, и фотоаппарат щелкал напротив сочащихся жиром и исходящих паром молочных поросят, покоящихся в черносливе медальонов из телятины, подносов с обложенными кружевами ананаса утиными грудками. Испортив очередной кадр, промелькнул официант в белой рубахе и красном кушаке, в каждой руке он держал по тарелке: старый добрый борщ со сметаной и жульен из белых грибов.

Аудиоколонки в человеческий рост издавали упругие звуки и звонкое «тыц-тыц». Рядом со звукоаппаратурой расположились представители приглашенного фольклорного ансамбля. Стас безразлично щелкнул усатых и бородатых музыкантов, одетых в длинные славянские рубахи с красной каемкой на вороте и манжетах. Своего времени ждали гармошка, гусли и балалайка, но пока пространство наполняли только электронные басы.

Три стола стояли параллельно друг другу и смотрели торцами на четвертый, так называемый VIP-стол, где расположились виновники торжества. Стас быстрым шагом прошел через ряды «соратников» и остановился напротив «бояр». «Горько!» — гаркнули сотни глоток. В середине стола слились в поцелуе две фигуры. Он — в коротком багровом кафтане с золотой вышивкой на груди; черные с тоненькой проседью волосы аккуратно зачесаны за уши, руки в перчатках с раструбами обнимают плечи суженой. Она — в инкрустированном жемчугом сарафане цвета сливок; васильковые ленточки в золотых кудрях развеваются на теплом летнем ветерке. Молодожены замерли пикселями на дисплее фотоаппарата, и Стас отметил, что невеста моложе жениха лет на двадцать. Мало кто назвал бы женщину красавицей, но Стас, как дизайнер, уловил изюминку в жестких чертах удлиненного лица, чрезмерно изогнутых бровях и бледно-голубых глазах, контрастирующих с бордовыми губами.

Плавное нажатие на кнопку спуска — еще один снимок: невеста в центре, скучающий взор направлен на лес далеко за столами, справа локоть будущего мужа, слева — отца. Еще один: жених увековечен в насаживании на вилку соленого рыжика. Еще: отец невесты разговаривает по сотовому, открытый в хохоте рот норовит проглотить мобильник. Еще: ряды столов пестреют яствами на фоне изумрудных лугов и далекой речки. Еще: высоко над головами гостей ветер выгибает закрепленную на двух столбах растяжку со стилизованной под старину надписью «Ресторан Красный Терем».

Стас нежно погладил рельефный пластик фотокамеры Canon EOS 60D Kit. Пользуясь обновкой, он ощущал себя не фотографом, а настоящим киборгом с матрицей девятнадцать мегапикселей и возможностью съемки видео в режиме «фул аш-ди». «Теперь мы с Иваном профессионалы…» — подумал студент. Ремешок фотокамеры натер шею — даже без объектива фотоаппарат весил почти килограмм, а сегодня Стас подключил еще и батарейный блок для продления автономной работы, — но снимать ремешок студент не спешил: вдруг уронит и поцарапает. Откуда ему было знать, что через полчаса фотоаппаратом разобьют ему лицо и лишат зуба, а саму камеру сломают о столешницу?

Между столами красным пятном слонялся Иван. В залихватски распахнутой алой рубашке он напоминал трубадура из бременских музыкантов, стройная фигура и цыплячьи желтые волосы подкрепляли сходство. На животе болталась балалайка: играть к дню свадьбы Иван так и не выучился и прикосновения к струнам старался минимизировать. Неумение музицировать компенсировали богатая мимика и способность к импровизации. В руке Иван сжимал беспроводной микрофон, точно такой же торчал за ремнем.

— Кушайте, гости дорогие, не щадя живота своего! — прокатился из колонок голос Ивана.

Среди гостей прошелся сдержанный смех. Текли беседы, бурлили обсуждения антуража праздника, сливаясь в монотонный ропот. Приборы методично звякали о посуду, журчали наливаемые напитки. Иван подошел к Стасу и передвинул рычажок микрофона на «off».

— Ну что, готов к появлению Черномора? — спросил он вполголоса.

— Ага, — сказал Стас, листая получившиеся снимки. — Дай высказаться молодым — и переодевайся.

— Хорошо.

— И еще, Вань, — Стас поднял голову от фотоаппарата, — напомни Руслану Сергеевичу сценарий номера. Я уже на пятой фотке его с рюмкой вижу.

— Обязательно, — рассмеялся Иван. — Да он мужик с виду крепкий…

— Давай-давай, водка тоже крепкая.

Иван включил микрофон и провозгласил: