Владимир Лазовик – Полярное нигде. Таверна воспоминаний (страница 3)

Сайлас возвышался за стойкой, неподвижный, как изваяние, и наблюдал. Он видел, как изменилось лицо элифа, видел эту затаенную улыбку и знал – напиток сделал свою работу. Сайлас дал гостю время, позволил чувству прорасти, укорениться, согреть замерзшую душу. Он ждал, пока прищур Мальки станет чуть менее напряженным, а радость – более осмысленной, словно у вернувшегося издалека.

Прошло несколько минут, которые в тишине заведения казались вечностью. Наконец Малька очнулся. Его взгляд, до этого обращенный внутрь, теперь был ясным и спокойным. Он допил какао, которое уже начало остывать, и аккуратно поставил пустую кружку на стол. Только тогда Сайлас нарушил молчание. Он не сдвинулся с места, руки по-прежнему были скрещены на могучей груди. Голос его прозвучал ровно и низко, не нарушая уюта.

– А теперь плата. Рыбалка с отцом.

Это не было требованием. Лишь напоминанием о долге. Пришло время для следующего шага в ритуале – и оба это понимали. Как вдох сменяется выдохом, так и полученное чувство должно быть уравновешено отданным.

Малька поднял темные, как заводи, глаза на повара. В них не было ни сожаления, ни страха. Лишь тихое согласие. Элиф медленно, с достоинством кивнул, один раз, коротко и четко. Он был готов.

Глава 2. Новая Нова

Сайлас вышел из-за стойки-крепости. Его тяжелые шаги снова продавливали тишину, но теперь звучали торжественно. Он остановился у столика Мальки, возвышаясь над хрупким элифом, как древний дуб над лесным цветком. В руке Сайласа, появившись словно из ниоткуда, сверкнул инструмент.

Это была не медицинская игла. Длинная, тонкая, выточенная не то из полированной кости, не то из перламутра, она переливалась всеми оттенками лунного света. На одном ее конце было крошечное ушко, а другой гладко закруглялся.

– Не бойся, – сказал Сайлас тихо, почти шепотом. – Это не больно. Просто закрой глаза и подумай о нем. О том дне.

Малька послушно зажмурился. От его длинных черных ресниц на щеки легли тени. Он сидел совершенно неподвижно, губы сжались в тонкую линию. Он уходил в себя, в лабиринты памяти, ища ту самую нить, которую обещал отдать. Сайлас поднял иглу. Он поднес ее гладкий кончик к виску элифа и остановил, держа на расстоянии толщины волоса. Затем тоже закрыл глаза. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение стало уязвимым. Усы чуть дрогнули. Он перестал быть поваром, хозяином заведения. Он стал ныряльщиком за жемчугом, готовым погрузиться на глубину – в чужое сознание.

И он «нырнул».

Для Сайласа мир исчез. Пропали запахи кухни, скрип половиц, тепло очага. Окутала чужая тишина, чужое внутреннее море. Если Малька видел прошлое подобно фильму, то перед Сайласом предстал ландшафт воспоминаний. Топорщились колючие заросли страхов, простирались вязкие болота печали, сходили с гор ледники отстраненности. Сайлас плыл мимо них, не задевая, с невероятной осторожностью. Занося иглу, как багор, он искал тепло.

И вот – нашел. Туманную долину, залитую ровным золотистым светом. Манил нагретый солнцем камень, пахло речной водой и утренней свежестью. Из дымки к Сайласу струились эманации – спокойная радость, детское предвкушение, тихое сыновье обожание. Он нашел воспоминания о рыбалках с отцом.

Теперь нужно было выбрать одну. Не самую долгую. Не самую значимую. Ту, что обещал Малька. Кончик иглы, погруженный в туман, завибрировал, настраиваясь на нужную частоту. Сайлас нащупал одно конкретное переживание – оно было похоже на гладкий, теплый, чуть вытянутый камешек. Это воспоминание не таило азарта или восторга от пойманной рыбы. В нем запечатлелось ощущение летнего полуденного зноя, монотонное жужжание стрекоз над водой, мерное покачивание лодки и прочное чувство единения с отцом, который сидел рядом и молча смотрел на поплавок. Ничего больше и не было нужно.

Сайлас осторожно «подцепил» этот камешек кончиком иглы. Он почувствовал, как воспоминание отделилось от чужого сознания, оставив после себя лишь легкую прохладу, как от тени облака. Сайлас не крал. Он принимал дар.

С невероятной медлительностью он начал «всплывать». Постепенно возвращались запахи и звуки «Полярного Нигде». Он открыл глаза.

На самом кончике перламутровой иглы, там, где мгновение назад не было ничего, теперь висела крошечная, пульсирующая капля света. Она была янтарно-золотистой и переливалась, словно внутри нее плескалось жидкое солнце.

Сайлас отстранил иглу от виска Мальки. Другой рукой он достал из кармана фартука стеклянную баночку размером не больше наперстка и осторожно стряхнул каплю света внутрь. Она упала на дно беззвучно и замерла там, продолжая излучать ровное, теплое сияние. Сайлас тут же закрыл баночку пробкой.

Он посмотрел на Мальку. Элиф открыл глаза. В его взгляде не читалась потеря. Лишь облегчение. Он помнил все рыбалки с отцом. Но одна конкретная потеряла живость. Она стала просто фактом биографии, как прочитанная строчка в книге. Тепло воспоминания теперь было заперто в склянке Сайласа.

– Спасибо, – тихо сказал повар.

Он убрал баночку в карман. Позже, когда останется один, он добавит «рыбалку» к другим светлым и спокойным воспоминаниям, где она будет ждать своего часа, чтобы согреть замерзшую душу.

Малька поднялся из-за стола. Его движения сделались плавными и почти невесомыми. Он склонил голову в знак благодарности, не проронив больше ни слова. Все, что нужно было сказать, было сказано теплом какао и отданным чувством.

Элиф так же методично, как и раздевался, начал облачаться в дорожные доспехи. Слой за слоем ткань ложилась на его хрупкие плечи, скрывала бледную кожу и тонкие черты. Вскоре перед Сайласом стояла безликая, укутанная фигура. Дверь скрипнула, впустив на мгновение порыв ледяного ветра и вихрь снежной пыли, и одиночка шагнул обратно в белую бесконечность. Затем «Полярное Нигде» погрузилось в привычную густую тишину.

Сайлас постоял еще немного, глядя на опустевший стол, над которым все еще, казалось, витало умиротворение. Затем отнес кружку на кухню. Но мыть не стал – было дело поважнее.

Он прошел мимо каменного стола и остывающей плиты к неприметной двери в дальней стене. Дверь была из толстого темного дерева, без ручки, лишь с маленьким замочком, который Сайлас открыл ключом, висевшим на шее. Он вошел внутрь – и будто бы заглянул в сокровищницу или тайную библиотеку.

Это был его склад.

Комната была небольшой, прохладной и сухой. Вдоль стен тянулись бесчисленные полки, уставленные сотнями сосудов всех форм и размеров. Здесь хранились и крошечные фиалы, как тот, из которого Сайлас брал «мамины руки», и большие пузатые бутыли, и плоские фляги, и глиняные горшочки, запечатанные воском. Сосуды были подписаны. Впрочем, названия напоминали категории или архетипы. «Первая любовь». «Справедливый гнев». «Горькое разочарование». «Безмятежное одиночество». Под каждую тему отводилась полка.

Сайлас достал из кармана баночку, в которой все еще тлел янтарный огонек «Рыбалки». Скользнул взглядом по этикеткам. Ему не нужно было долго искать. Он знал свой склад, как садовник знает свой сад.

Рядом с кувшином «Тепло родительских рук» стоял другой, чуть побольше, сделанный из матового стекла. На нем было выведено: «Добрый отец».

Сайлас взял этот сосуд в руки. Он был тяжелее, чем казался. Внутри, словно пряжа в клубке, были сплетены сотни и тысячи тончайших световых нитей всех оттенков золотого, бронзового и медного. Каждая нить – чье-то воспоминание: вот эта, ярко-золотая, – радость ребенка, которого отец впервые подкинул к самому небу; вот эта, тускло-бронзовая, – одобрение после хорошо сделанной работы; а вот эта, почти невидимая, – чувство защищенности от сильной руки на плече.

Сайлас открыл сосуд, засунул внутрь крупные, но на удивление ловкие пальцы, и распутал сияющий клубок. Подобно библиотекарю, ищущему книгу по каталогу, он нашел начатое плетение на букву «Р», в котором были собраны: «Разговор по душам», «Разрешение пойти гулять», «Разделенная тайна»…

Теперь предстояла самая тонкая работа. Он открыл баночку с воспоминанием Мальки. Янтарная капля света тут же вытянулась, превратившись в тонкую, эластичную ниточку. Сайлас подхватил ее кончиками пальцев. Она была теплой и чуть вибрировала, словно живая.

Затаив дыхание, он начал вплетать эту новую нить в уже существующий узор. Она должна была дополнить гармонию. Сайлас обвил ее вокруг более толстой нити «Разговора по душам», пропустил под мерцающей петлей «Разделенной тайны» и закрепил рядом с ними. Ниточка «Рыбалки» легла на свое место, став частью великого гобелена отцовской доброты. Она добавила в общую палитру уникальный оттенок – летнего зноя, речной воды и молчаливого единения.

Закончив, Сайлас закрыл оба сосуда. Он поставил «Доброго отца» на место, и теперь тот, казалось, светился чуточку ярче. Пустую баночку из-под воспоминания Мальки Сайлас положил в специальный ящик – чтобы очистить и использовать снова.

Работа на сегодня была завершена. Баланс восстановлен. Порядок соблюден. Сайлас вышел, запер дверь склада и наконец позволил себе устало вздохнуть.

Часы в «Полярном Нигде» текли медленно, как густой сироп. Сайлас протер столы влажной тряпкой, подбросил полено в очаг и теперь сидел за стойкой, перебирая старые пожелтевшие счета поставок, хотя на самом деле просто давал отдых мыслям. Он был уверен, что на сегодня все. Его главный помощник – маленький, похожий на медный компас прибор, который Сайлас называл полярным поисковичком, – молчал. Стрелка, выточенная из кристалла льда, который никогда не таял, замерла на отметке «покой». Это означало, что на сотни километров вокруг не было ни одной души, ищущей «Полярное Нигде». Обычно Сайлас доверял поисковичку безоговорочно.