Владимир Лазарис – Белая ворона (страница 12)
Двора: Не считая твоего маузера, один пистолет и два ружья.
Трумпельдор: Мало. Для настоящей обороны нам хотя бы еще три ружья.
Двора: Что же делать?
Трумпельдор: Надеяться на помощь твоего шейха.
Двора (обиженно): Он такой же „мой“, как и твой.
Трумпельдор: Но он же в тебя по уши влюблен.
Двора: Ну и что? А я, может, в тебя по уши влюблена.
Трумпельдор: Двора, перестань. Ты же знаешь, мы с тобой товарищи по оружию. А без шейха мы Тель-Хай не защитим.
Двора: Ну, какая на него надежда, он же — араб.
Трумпельдор: Как тебе не стыдно! Неужели ты думаешь, что все арабы — враги?
Двора: А ты так не думаешь?
Трумпельдор: Эх, Двора, Двора! Сколько мне еще с тобой работать, чтобы ты поняла: эта земля и наша, и арабов. Так что жить нам с ними вместе…».
Время от времени вытирая пот со лба, Домет дочитал отрывок до конца, выпил воды и сказал:
— А теперь — последняя картина из третьего акта.
«Тель-Хай. Рядом с домом сидят Трумпельдор, Сарра, Ицхак, Натан, Зеэв, Залман, Двора, Яаков.
Трумпельдор: Нам нужны люди, готовые отдать жизнь за Эрец-Исраэль. Мы должны создать новое поколение, у которого не будет личных интересов — только общественные. Железо, из которого можно выковать все, что нужно для нашей родины. Нужен винтик — я готов им быть. Нужно землю копать? Буду копать. Стрелять? Буду стрелять. Я готов на все, что нужно родине. На любой приказ — один ответ: готов.
Ицхак: Но как же тогда…
Раздается выстрел. Все вскакивают. Арабские повстанцы у входа в Тель-Хай.
Трумпельдор: Тревога! По местам!
Поселенцы разбегаются по своим постам.
Сарра: Ося, не открывай ворот. Они всех убьют.
Трумпельдор: Нас так просто не убьешь. Натан, пойди, переговори с их главарем.
Натан идет к воротам и переговаривается с арабами.
Натан (кричит): Их командир хочет, чтобы вместе с ним впустили еще шесть человек.
Трумпельдор: Впустить. И держать на мушке. Если что, по моему приказу открыть огонь.
Как только Натан открывает ворота, толпа арабов с криками врывается внутрь.
Трумпельдор: Огонь!
Двора: Ося, они нас окружают!
Слышны выстрелы, разрывы гранат. Трумпельдор падает, раненный в живот.
Натан: Осю ранили! Осю ранили!
Зеэв: Надо перенести его в дом.
Натан: Мы с Залманом его перенесем, а ты нас прикрой.
Под огнем они переносят Трумпельдора в дом.
Трумпельдор: Где арабы?
Залман: Мы их отогнали к воротам.
Трумпельдор: Сколько у нас убитых?
Залман: Двое. Яаков и…
Трумпельдор: Говори!
Натан (смотрит в сторону): Двора.
Трумпельдор: У меня в сумке — две гранаты. Возьми, Натан, и — живо на свой пост.
Натан берет гранаты и убегает.
Залман (выглянув в окно): Зеэва убили.
Взрывы гранат, крики, ржание лошадей. Вбегает Ицхак.
Ицхак: Арабы удирают! Мы победили! Ося, мы победили!
Залман: Ося, ты слышишь? Мы победили! Ося, ты слышишь? Ося!
Ицхак (тихо Залману): Ося умирает.
Трумпельдор: Хорошо умереть за родину».
Публика громко зааплодировала, а пожилая писательница крикнула: «Браво!»
Сильман пожал руку Домету, выдержал паузу и обратился к присутствующим:
— Ну-с, кто хочет высказаться?
Первой вскочила мадам Сильман. Чуть шепелявя, она стала хвалить героический дух пьесы. Особо отметила, что автор нашел место и для ярких женских образов, что только украшает пьесу.
За ней поочередно выступили литературные критики. Они подчеркнули правильное соотношение положительных и отрицательных героев, а также удачное построение сюжета и конечно же блестящую концовку.
Поэт-ниспровергатель начал было критиковать бесцветность главного героя и скучные монологи — «живые люди так не говорят», но его перебила пожилая писательница:
— Что вы такое, простите, болтаете! — она бросила на Домета обожающий взгляд. — Господин Домет обессмертил нашего героя. Обессмертил! Это больше, чем пьеса. Это — памятник Трумпельдору.
С пожилой писательницей полностью согласилась эссеистка, заявив, что по глубине философского осмысления еврейско-арабских отношений эта пьеса выделяется среди всего, что было написано до сих пор на всех известных ей языках.
— А сколько языков вы знаете? — не без ехидства спросил поэт-ниспровергатель.
— Три, — ответила эссеистка, — а вы?
— Господа, — вмешался Сильман, — мы же не в детском саду. Кто еще хочет высказаться?
Фельетонист похвалил Домета, но отметил, что действие пьесы развивается не так энергично, как хотелось бы, и кое-какие монологи следовало бы сократить.
— Это ваши фельетоны нужно сокращать, — беззлобно пробасил профессор истории. — Неужели вы не понимаете, что пьеса — не газета. Ее играют. А вы знаете, герр Домет, — обратился он к Азизу, — вам удалось уловить нечто, присущее только нашим первопроходцам. Они ведь и впрямь готовы умереть за эту землю, чего нельзя сказать о нашей богеме. О присутствующих, разумеется, не говорят.
Сильман постучал председательским молоточком и перешел к заключительному слову:
— Безусловно пьеса господина Домета в общем производит благоприятное впечатление, — начал он, — но…
Тут молодая писательница, которая молчала во время всего обсуждения, тряхнула рыжей копной и громко перебила:
— Пьеса господина Домета без всяких «но», «в общем» и «в частностях» производит замечательное впечатление.
— Я попросил бы не перебивать меня, — Сильман недовольно постучал молоточком. — В пьесе есть погрешности.