Владимир Курочкин – Избранное (сборник) (страница 8)

– А слава-то ему.

– Но ведь победа-то за тобой. Ты лучше всех плыл. Ты и завтра проплывешь лучше всех. И под своей и под чужой фамилией. Перед тобой все открыто, чудак!

– Завтра! А мне сегодня обидно.

– Вот ты какой! Я не знал, что ты такой честолюбец.

Наташа стучала в деревянную переборку и кричала в щель:

– Димка, Димка! Тима! Да что вы там, умерли, что ли? Скорей одевайтесь. Я хочу тоже все слышать. Откликайтесь.

Но Тима молчал. Ему было досадно. Друг, по его мнению, плакал из-за сущей чепухи. Важнее ведь было совсем другое…

Тиме только сейчас пришло это в голову. Важнее было то, что произошла не ошибка, а самый настоящий обман. Тима чувствовал, как начинает краснеть. Он не мог бы в эту минуту взглянуть в глаза Наташе, словно был соучастником…

Небо меняет цвет

– А нам сегодня в наряд.

– Мы же недавно были.

– Что же, я врать буду?

– Значит, опять в караул?

– Да.

Этот разговор мы вели у длинного стола за палатками, около пирамид для оружия. На столе лежали наши винтовки, и мы их чистили. Накануне вся рота ходила стрелять, и теперь нужно было особенно хорошо вычистить оружие. Старшина кружил около стола и грозился обнюхать винтовки; он кипятился потому, что сегодня должен быть парад. И должны приехать шефы, – в лагерях был дивизионный праздник.

Я тщательно прочистил ствол и казенную часть винтовки. Для проверки несколько раз сам совал нос внутрь: пахло холодным и чистым металлом. Потом занялись смазкой. Это было искусство. Металл нужно было покрыть тонким слоем масла, еле заметным слоем. У меня для этого существовала старая зубная щетка, я опускал ее в масло, встряхивал и легко проводил ею по металлу только в одну сторону. Получалось неплохо. Промазав все маслом, вытер тряпкой деревянные части винтовки и вложил затвор на место. Потом пошел ставить винтовку в пирамиду, а в это время прибежал Петр Дорохов.

– Шефы приехали! – крикнул он.

– Уже.

Я заспешил и, подтянув у винтовки ремень, поставил ее в пирамиду. А у столика поднялся шум: боец Куницын уронил на песок свой затвор. Это грозило ему еще получасом лишней работы, а он ругал на чем свет стоит Дорохова. Кричал, что тот его испугал. Я подошел к столу, мы посмеялись над Куницыным, а потом Петр сказал мне:

– Тима, шефы приехали, сапоги почисти.

– Да, да, спасибо.

Он был прав. Сапоги были пыльные, и я побежал их чистить. Немного дрожали руки, когда я брал сапожную щетку. Шефы приехали! Это было важным событием лично для меня. Над нашим полком шефствовал завод, где я работал. Там же работала и Наташа. Она уже полтора месяца не присылала мне писем. Было очень странным ее молчание. В последнем письме она сообщала, что хочет навестить меня. И больше писем не прислала. Особенного я пока еще ничего не предполагал, наверно, она сильно занята или нездорова. Вот беда, правый сапог отказывался блестеть: на него попало несколько капель воды.

Пока копался, шефы прошли прямо на плац, где должен был быть парад. Я видел только их затылки, когда они проходили мимо палаток. И, даю честное слово, я заметил невысокую девушку в красном жакете. Она шла вместе со всеми. Я не мог ошибиться. Только у нее одной могли быть такие волосы. Золотые россыпи! Некоторые пряди у нее были темные и отливали бронзой. Ее волосы всегда были зачесаны назад, словно ветер относил их, и от этого голова казалась устремленной вперед. Она была похожа на летящую гордую птицу. Да, это была Наташа. Приехала! Теперь у меня оба сапога блестели совершенно одинаково.

Началось: мы выстраивались с винтовками и равнялись. На плацу играла музыка, и туда шли полки всей дивизии. Скоро и мы с песней пошли на плац. Он уже был заполнен, и мы встали в задних рядах. Стояли «вольно» и тихо разговаривали, но из рядов не выходили. Было очень жарко, облака словно крались по небу, они плыли у самого горизонта, и солнце вволю лило свой жар на лес, на реку и на нас. У меня взмокла на груди рубашка, но я не унывал и смотрел в голубое небо.

Вскоре в колоннах началось движение. Все подтянулись, выставили подбородки. «Смирно!» Стало тихо. Сквозь просвет в рядах очень далеко было видно командира дивизии. Он шел по полю, потом остановился и взмахнул шашкой. Солнечные лучи заиграли на стальном клинке, который точно расплавился. Командир дивизии отдал рапорт приехавшему из Москвы начальству, и вот они все пошли мимо наших колонн. Здоровались, а мы дружно отвечали. Они ушли далеко-далеко, но было так тихо, что к нам их голоса доносились ясно.

Началось прохождение колонн мимо трибун. Оркестр заиграл церемониальный марш, и мы повернулись направо. Теперь мимо трибуны я должен был уже пройти в первых рядах. Колонны проходили быстро. Музыка играла непрерывно, было два оркестра, и они сменяли друг друга. Когда я подходил к трибунам, мне казалось, что я разыщу Наташино лицо и улыбнусь ей, но мимо трибун нужно было идти быстро, вытянув руки по швам, не сгибая ног в колене и повернув лицо направо. Это было очень трудно. Я видел на трибунах сплошную разноцветную массу, веселые радостные лица, все кричали так же, как и мы, «ура». Потом я увидел командира дивизии с черной холеной бородой, он приветствовал нас. Потом опять замелькали лица, как в кинематографе, и внезапно все это кончилось, словно оборвалась лента. Мы прошли трибуны и пошли уже свободно. Наташу я не заметил, но был уверен, что она меня видела.

После парада шефы сразу же пошли осматривать наши палатки. Это было излюбленным занятием всех, кто приезжал в наши лагеря; это прямо стало привычкой, А мы тем временем отправились курить. Потом я пошел к беседке, в которой был красный уголок, потому что наши гости всегда после палаток осматривали красный уголок.

Так и получилось: шефы пришли к беседке. Я увидел Наташу, она шла вместе со всеми. Я увидел также и слесаря Николая Воронцина, и старика Ивана Ильича, и рослого широкоплечего Сколбянского, начальника сборочного цеха завода. Они все поздоровались со мной. Я ответил на их приветствия, а потом улыбнулся Наташе и подошел к ней.

– Здравствуй, Тима! – сказала она.

– Здравствуй! Ты меня видела?

– Где?

– На параде?

– Нет, вы все были такие одинаковые и быстро шли.

– Жалко. Ты привезла мне книжку о Кирове? Она в красном переплете, у меня дома в столе. Нашла?

– Нет, забыла.

– Я же тебе писал! Она мне очень нужна, а здесь в библиотеке нет. Все на руках!

– Вернусь, вышлю. Ко мне мама приехала.

– Это хорошо. А на заводе как? Достроили новый цех?

– Да, уже станки устанавливают.

– Молодцы! А ты почему так долго не писала?

– Ну, как долго? Всего неделю.

– Хороша неделя! Я уже думал, забыла.

– Пойдем туда.

И она пошла в беседку, где были все остальные. Они рассматривали работы наших художников. Я стал рядом с Наташей и тихо сказал ей:

– Я страшно рад, что ты приехала.

– Да?

Она смотрела на плакат, на котором был изображен фашист, крадущийся к нашей границе.

– Здорово нарисовано?

– Да!

– Это наш парень рисовал. Его посылают учиться в академию.

– А как твои успехи?

– Хороши. Я один из первых. Слушай, Ната, а у тебя волосы еще светлей стали.

– Выгорели.

– На водной станции бываешь?

– Нет, просто каждый выходной езжу за город вместе со всеми.

– С кем?

– Ну, с завода – девчата. Массовка!

Тут все начали выходить из беседки, и Наташа тоже двинулась к выходу. А мне так хотелось с ней поговорить. Я хотел сказать что-то важное. Что именно особенного хотел я ей сообщить, для меня было неясно, потому что мы друг друга хорошо знали, и все нам было уже известно. Мы вышли на аллею и пошли к клубу. Шефам не терпелось посмотреть и его. Наташа шла вместе со всеми, я потянул ее за рукав в сторону и спросил:

– Ты останешься до вечера?

– Нет, нет, я поеду со всеми.

– Почему? Я тебя провожу до поезда. Я освобожусь от наряда. Мне разрешат.

– Нет. Раз приехала со всеми, надо вместе и уезжать. Неудобно.

– Но мне очень хотелось подольше побыть с тобой.

– Я приеду как-нибудь еще одна. А сейчас это невозможно.

– Да, но…