Владимир Курбатов – Первый рассказ (страница 25)

— Не кончили бы вы плохо. Как вы не боитесь спать на этих листах? — спросил Кинтана.

— Это же только заготовки! А, признаться, я привык. Вначале я ведь не знал, что за мешки получатся. Я думал, что неплохо заживу, открыв лавку по продаже этих мешков, материал ведь тонкий и прочный. А когда увидел, что в этих мешках все исчезает, меня едва не хватил удар: кто захочет купить мешок, в котором бесследно пропадают вещи! Я хандрил около месяца. К той поре я нарезал уже около полтысячи листов. Но как-то однажды меня осенило: ведь мешки в каждом доме могут служить вместо мусоропровода! Прошу внимания! Лучшая в мире помойная яма! Вся грязь, все нечистоты проваливаются бесследно! Если вы хотите надежно спрятать труп — купите мешок Даниэля Триссино! Беда только в том, что такой мешок быстро не перенесешь, начинаешь нести, и он сразу становится тяжелым, как сейф, но от того, что в него бросают, он не тяжелеет. Один у меня так и висит у обеденного стола, другой у кровати, бросаю в него окурки. Мешки по дорогой цене можно продавать заводам, которым некуда девать вредные отбросы. Или применить их для военных целей.

Они пошли на кухню и выпили крепкого кофе.

Во время продолжительной беседы Херонимо Кинтана всячески предостерегал Триссино от слишком неосторожных, может быть, опасных действий. В ответ на это Триссино разразился категорическим, непоколебимым заключением:

— Зато я буду богат! Мне надоели бананы! — он грубым, привычным движением руки смахнул банановые кожурки в мешок, висевший тут же. — Но не вздумайте, дон Херонимо, затеять свое дело с этими мешками. Вам спуску я не дам.

— Я не собираюсь вас выдавать, сеньор. Но я не хочу переселяться в Бразилию.

— При чем здесь Бразилия! Мы будем богаты и сможем жить в Европе!

— Все мои друзья тоже хотели бы избавиться от этой плесени. Они тоже не хотят в Бразилию.

— О, все надоели с этой Бразилией!

Даниэль Триссино вытащил из-под матраца свои хитроумные, блестящие ножницы, положил на прежнее место листы и надел шляпу.

— За ночь, — сердито сказал он, — мне удается отрезать только один лист. Адски медленная работа. Без помощника очень трудно. Вот сошью мешок, похожий на луковицу, тогда посмотрим! — угрожающе сказал он. — Если вам надоело нищенство — приходите. Мы с вами здорово поработаем. Видите: у меня все пальцы в мозолях.

Они вышли во двор.

— Желаю вам удачи, — сказал Триссино, — и будьте благоразумны. Даже если у вас заплетаются ноги, не пинайте себя.

— Я никогда не пинал себя, — ответил Херонимо и пошел своей дорогой, к южной окраине города.

На одной из полуразрушенных улиц он нашел притихший грузовик: как и было условлено, Мануэль ждал его.

— Я бы уже десять раз уехал, сеньор! — возмутился шофер, парень лет двадцати.

— Мануэль, за нервотрепку я тебе тоже заплачу.

— Неизвестно, сколько стоит нервотрепка.

— Не дороже, чем бензин, когда он горит.

— А, — неопределенно махнул Мануэль рукой. — Куда мы поедем?

— По этой плесени.

— А если она порвется под груженым грузовиком? За это я платить не собираюсь, сеньор, так и знайте. И черт знает, сколько она стоит!

— Мануэль, может, ты мне скажешь, сколько стоит бог или земной шар? Сколько стоит! Сколько стоит! Ты переставил глушитель?

— Да, переставил.

— Тогда в дорогу.

Грузовик в удобном месте въехал на пленку и с потушенными фарами покатил по пути, указываемому Херонимо, прочь от мяукающего города, к середине пленки. Километрах в четырех от края он остановился.

— Здесь самое удобное место, — сказал Херонимо. — Тут под этой плесенью течет река. Дождевая вода будет стекать по провису прямо над рекой.

— Где разгружаться?

— Здесь.

Херонимо взобрался в кузов, сбросил лопаты, подал Мануэлю большую канистру, наполненную водой, и три четырехметровых деревца — три осокоря с аккуратно, вместе с землей, выкопанными корнями. Шофер поднял кузов. Несколько тонн земли высыпалось на пленку.

— Это плодородная земля, — сказал Херонимо. — Я уверен, деревья и трава не зачахнут.

Они разгребли лопатами землю ровным слоем и треугольником высадили в нее три деревца — три осокоря. Потом Херонимо высеял семена диких трав, чтоб трава выросла и не давала дождю размывать землю, а ветру сдувать пыль.

— Когда деревья врастут в эту землю, — сказал Херонимо, — корни деревьев постепенно пробьют плесень и дойдут до настоящей земли. Ради жизни, Мануэль, корни пробьют все, даже дикий камень. На эту плесень нужно насыпать побольше земли и высадить много деревьев и посеять травы. Деревья своими корнями прикуют это наваждение к земле, и оно будет лежать на том месте, где оно хочет, пока его не засыплет вовсе и оно не скроется навсегда с глаз. А когда здесь будет лес, они, может, не захотят бросать сюда водородную бомбу.

— Поторапливайтесь, сеньор Кинтана! Ведь вы знаете, у меня дома беспокоятся дети и жена.

— Дети спят, Мануэль. Эту плесень хотели отвезти в Сахару, стреляли в нее, хотели утопить. Ничего не получается! Пусть уж она лежит в земле на том месте, где ей нравится. А мы будем жить там, где мы хотим. У себя дома. И пока нас всех не отправили в Бразилию, нам надо позаботиться о себе.

Они полили землю и благополучно укатили.

В следующий раз они приехали на грузовике только на четвертую ночь. Они привезли еще два кузова земли и несколько разных деревьев, чтобы здесь была роща и деревьям легче было вместе расти. Эту клумбу они обложили привезенными камнями и обсыпали щебнем, чтоб дождь не размыл ее и корни не остались бы без земли.

Херонимо Кинтана не знал, что дозорные давно их обнаружили со сторожевых башен: днем земля и деревья посреди серого однообразия были хорошо видны, а по ночам за ними наблюдали в инфракрасные телескопы, следили за каждым их движением. Из высоких сфер сразу же пришел приказ не трогать их: было интересно посмотреть, как отнесется пленка к этим двум добровольцам, развернувшим на ней какие-то странные работы.

Херонимо и Мануэль вернулись в заброшенный город перед утром. Херонимо решил заехать к самозваному коменданту. Он надеялся найти его где-нибудь на краю города, в темноте ночи режущего пленку, как осоку на берегу озера. Но нигде не нашел. Они поехали к его дому.

На долгий стук им не ответили. Херонимо железкой открыл внутренний крючок. Они вошли, зажгли свет. Херонимо сразу же бросилось в глаза, что кровати с ее пухлой постелью нет. Нигде не было ни мешков, ни листов, ни блистательных ножниц, ни их владельца.

— Сеньор Кинтана! — крикнул Мануэль из дальней комнаты.

— Что там?! — Кинтана бросился к нему. — Что такое, мальчик?

— Глядите: воздушный шар. Он висел под потолком, в том углу у двери.

— Это же мешок! — закричал Херонимо. — Луковицеобразный мешок! Комендант собирался его шить.

Мешок был похож на старинный воздушный шар около четырех метров в диаметре.

— Когда я вошел, он поплыл за мной, я свернул — и он свернул. Летает над головой. Он управляемый. Что с вами, сеньор Кинтана?

Бледный Херонимо поперхнулся и не нашел, что сказать. А мешок подлетал то к одному из них, то к другому, останавливаясь на миг у каждого над головой.

— Пляска смерти… — неопределенно сказал Херонимо. — Не подпускай его! Открой окна! То! — крикнул он и сам бросился открывать другое.

— Сеньор Кинтана, на улице вся плесень плывет сюда!

— Выбегай, Мануэль! Да в дверь же! Держи над собой руки!

Они выбежали вон из комнаты. Херонимо в приоткрытую дверь наблюдал за мешком. Только минут через пять мешок отлетел от двери. Минуя горящую люстру, он медленно-медленно подплыл к одному из открытых окон, полных утреннего света, и, увлекая за собой старые гардины, вылетел на улицу. Но тут же влетел в другое открытое окно и вылетел в первое… И так продолжалось без конца.

Они вышли на улицу.

Край пленки, который только недавно был далеко, на разрушенной южной окраине, колыхался теперь у самого дома, свисая с соседних крыш, розовея в утреннем свете. Пустынный город в этот час был небывало тих. Коты и собаки спали. Только птичьи голоса тонкими пунктирами прочерчивали тишину.

Мешок все еще летал из окна в окно. Мануэль ушел к своему грузовику и больше не напоминал о срочном отъезде, а Херонимо продолжал наблюдать за однообразным кружением мешка. Эта странная пляска продолжалась около двух часов. Шофер уже давно отъехал далеко в сторону и теперь копался в моторе, негромко постукивая.

И вот, наконец, мешок медленно полетел от окон. Он летел легко и невесомо — легко парил. Тем временем пленка, волнообразно колеблясь своим обширным краем, приближалась к нему. Вот будто по воле легкого ветра она к нему прикоснулась, один миг — и мешок воссоединился с пленкой, не оставив и следа.

Кинтана постоял еще несколько минут и бормоча побрел устало к грузовику. Где же теперь Даниэль Триссино, думал он, если луковицеобразный мешок поглотил его вместе с кроватью, спящего в своей пухлой постели?

Предчувствие чего-то грозного, какой-то всемирной катастрофы теперь постоянно, днем и ночью, преследовало Херонимо Кинтана, каменотеса, заболевшего заботой о других людях.

Дней через десять к нему в лачугу пришли какие-то инспекторы и долго, очень вежливо беседовали с ним, предупреждая о громадном риске, которому он подвергает себя. В этот же день Херонимо отправился к своим деревьям. До города его сопровождала толпа репортеров и любопытствующих. На протяжении всего пути фотоаппараты и кинокамеры то и дело устремляли на него свои бесстрастные взоры, запоминая каждый его шаг.