Владимир Курбатов – Первый рассказ (страница 12)
— Танцевать, танцевать! — потребовала Нина Сергеевна, веселая от хорошего праздника.
— Я — первый, — мрачно сказал Женька. — Раздвигай столы!
Партнерша танцевала хорошо, а Женька Кузьмин запинался, обдумывая, с чего начать разговор. Нина Сергеевна догадалась:
— Вы что-то хотите сказать, Женечка?
— Хочу, — сказал Женька. — Вы старшину давно знаете?
— Давно, Женечка. Всю жизнь, даже учились вместе, — беззаботно ответила Нина Сергеевна, ей было проще.
— Любите вы его?
— Люблю.
— А он вас?
— Думаю — да, Женечка…
Нине Сергеевне все было ясно на месяц вперед, не зря училась столько.
— А правда, что вы два раза замужем были? — докапывался Женька до серьезного.
Глаза у Нины Сергеевны стали холодными и серыми, как льдины.
«Поговорили…» — забеспокоился Женька, но инженерша простила его от полноты счастья.
— Что случилось, Женя?
Больше возможности не предоставлялось, и Женька Кузьмин нырнул, как в прорубь:
— Жениться хочу…
Не с кем было посоветоваться водолазу Кузьмину, родных у него не было. И Нина Сергеевна ничего не сказала, кроме того, что Анюта нравится ей очень.
«Она и мне нравится», — думал Женька, внимательно разглядывая грани на стакане.
Нина Сергеевна танцевала с Михайловым, даже издали Женька замечал, что живется ей хорошо. Он перевел взгляд на Анюту, которая кружилась с Толей Чернявским, сравнил ее с инженершей и успокоился, потому что Анюта понравилась ему больше.
— «Каждому свое…» — философствовал Женька, допивая шампанское из Анютиного стакана и не обращая никакого внимания на Толю, который маячил ему, чтобы не налегал на чужое.
Магнитофон охрип совсем и лента стала рваться.
Женька допел за него последнюю песню и хотел встать, но передумал и налил спирта, чтобы решить все, как следует.
Народ расходился допивать по домам, Анюта отозвала в сторону Нину Сергеевну и переговорила с ней, а старик Три Ниточки пошел медленно к себе в вагон, нагрузился до нормы.
Женька Кузьмин хотел тоже встать, но опять передумал, потому что ноги не повиновались. К нему подошла Анюта, прижалась к канадскому свитеру, облитому вином, и увела в неизвестном направлении.
— Анюта увела Женьку к себе, мне теперь негде спать, — доложила Михайлову информированная Нина Сергеевна.
— Будешь спать у меня, — улыбнулся Михайлов и погладил рукой маленькую голову инженерши.
— Ты думаешь — пора? — тихо спросила она.
Толя Чернявский не стал прислушиваться к чужим разговорам, пошел и тихонько, чтобы не обнаружил старик Три Ниточки, залез в спальный мешок на Женькиной кровати.
Часов в восемь его разбудил водитель Егоров.
— Слушай, — заторопился он, вроде Толя мог куда убежать, — явился там этот… Фонарь — во все рыло, требует, чтобы в Сургут вез, в Москву, говорит, полечу жаловаться…
— Товарищ Шульман?
— Ну! Говорит…
— Сбываются слова моего бывшего друга Жени Кузьмина! — поведал водителю Толя и полез с головой в мешок.
— Брось дурить! — увещевал водолаза Егоров. — Дело-то серьезное. Старика будить надо.
Три Ниточки поднял лохматую голову и поглядел вокруг невыспавшимися глазами. Егоров пересказал дело.
— Узнал — кто? — заинтересовался Три Ниточки и стал искать штаны, чтобы быть в надлежащем виде.
— Все знают, — сказал Егоров. — Он к бабам все лез, значит, а Васька, значит, его и утешил…
— Утешил… — передразнил Три Ниточки. — Вези сей же час этого Ваську.
Егоров поспешно убрался, а Три Ниточки подозрительно посмотрел на Толю Чернявского, но ничего не сказал, продолжал искать штаны.
Толя Чернявский притих на время и не смеялся.
— Достань кулек под твоей койкой, — потребовал старик.
Толя беспрекословно повиновался, потому что обстановка намечалась военная. Три Ниточки извлек из кулька бутылку с коньяком, налил полстакана, выпил и обнаружил штаны, висевшие на спинке кровати.
Вскоре Егоров привез Ваську.
— Доставил! — доложил он старику.
— Пусть побудет на воздухе, — решил Три Ниточки. — Зови товарища Шульмана.
Пришел инспектор товарищ Шульман с зеленым синяком во всю щеку и закрытым глазом. Он прикладывал к щеке снег, который таял и капал грязными слезами на холодный пол.
— Это хулиганство! — сказал товарищ Шульман. — Отправьте меня на аэродром, я не могу говорить… Я доложу…
— Мы разберемся, — успокоил товарища Три Ниточки. — Хулиганства мы терпеть не станем. Отвези Егоров товарища к самолету.
В комнату пришли Михайлов и Нина Сергеевна, не простившись, Шульман поспешил уйти, чтобы не показывать женщине свое лицо.
В дверь боком протиснулся Васька и остановился, дожидаясь решения. Три Ниточки грозно молчал.
— Чем ты его? — не выдержал Толя Чернявский.
— Булкой, — признался Васька, осматривая общество исподлобья.
Инженерша отвернулась к стене, а Толя, повизгивая, полез в мешок. Один Три Ниточки сохранял серьезность, потому что разве можно бить живого человека по лицу булкой?
— Я думал — помягче чем… — подлаживался Васька.
— Иди! — не выдержал Три Ниточки. — Амнистия тебе.
Нина Сергеевна откровенно хохотала, Толя Чернявский катался в мешке по полу, а Михайлов тихо мычал, чтобы сохранить достоинство.
Около вагона Васю поджидала Валька, виновница происшествия, вертлявая и молоденькая.
— Амнистия вышла, — объявил ей Вася. — Пошли.
— Я же говорила, я же говорила! — затрещала Валька, но сбилась с голоса, потому что мужчина шагал широко, не враз поспеешь.
— Сходи-ка, Толя, за Женькой, — сказал Три Ниточки, когда смех утих, и поглядел на Михайлова и инженершу. Нина Сергеевна встретила взгляд спокойно, а старшина насупился, опасаясь, что старик наговорит лишнего, но Три Ниточки молчал.
Чернявский, пока Анюта крутилась у зеркала, разъяснил помятому другу положение вещей.
— А я что говорил? — повернулся Женька к Анюте.
— Что же… — сказал старик Три Ниточки, когда все собрались и уселись за стол. — Церкви здесь нету, загсов тоже… Живите!
Три Ниточки вытер пальцами взмокшие неизвестно отчего глаза и выпил коньяк.