Владимир Куницын – Была бы жизнь (страница 28)

– Вам лучше присесть несколько раз, – участливо проговорил Левуазье, – а потом, когда станет легче, не стоит делать резких движений.

– Что вы стоите, – заорал взбешенный беспомощностью офицер, – взять его! И не церемоньтесь! Для чего у вас шпаги!?

Оценив ситуацию, Доминик пришел к выводу, что ему не стоит доставать свою, а метнувшись к бюро, схватил пресс-папье, которое вознамерился превратить в основное оружие, поскольку решил, что никого не собирается убивать. Выпад первого он пропустил, двигаясь навстречу шпаге, и, скользнув под клинок, уклонился в последний момент. Острый угол пресс-папье несильно, но точно ткнул нападавшего в локоть. Шпага покатилась по полу с дребезжащим звоном, а рука повисла, словно полотенце на веревке. Доминик высоко подпрыгнул, одновременно вращаясь вокруг своей оси. Он сделал это настолько легко, что со стороны могло показаться, что какая-то нечеловеческая сила поднимает его, ввинчивая в воздух. Носок сапога ударил гвардейца точно в челюсть, и тот рухнул, как срезанная косой трава, к ногам товарищей. Один из двоих оставшихся противников запнулся об упавшего, и, хотя и не растянулся на полу, вынужден был сделать быстрый шаг вперед, чтобы восстановить равновесие. Этого времени хватило Доминику, чтобы, скользнув к гвардейцу, переложить пресс-папье в левую руку и нанести широкий размашистый удар в правый бок на уровне пояса. Очередная шпага грохнула о пол; схватившись обеими руками за печень, медленно осел, будто куль с мукой, предпоследний противник Доминика, потерявший всякий интерес к происходящему. Оставшийся в одиночестве гвардеец продержался недолго. Непостижимым образом оконная портьера бросилась на него, полностью закрыв видимость, а сам он получил чувствительный удар в лоб все тем же злосчастным канцелярским инструментом, и потерял сознание. К счастью для него, Доминик наносил удар не в полную силу. Схватка закончилась меньше, чем за четверть минуты. Единственный, кто мог попытаться продолжить ее – офицер – не изъявлял ни малейшего желания, по-прежнему стоя посреди комнаты согнувшись. То ли впрямь неважно себя чувствовал, то ли проявлял таким образом благоразумие.

– Простите, ваше величество, но ваш брат оказался бы крайне огорчен, узнав, что я позволил арестовать себя. Впрочем, не думаю, что он обрадуется, когда ему станет известно, как вы отнеслись к его просьбе.

Аккуратно положив пресс-папье на бюро, Доминик поклонился оторопевшему Жерому и выскользнул из комнаты.

Шарль Перментье, довольно бодрый, хотя и спал этой ночью не более трех часов, внимательно слушал не менее бодрого Доминика, который вообще еще не ложился.

– Скажи, а Жером, не попал случайно под пресс-папье?

– Разумеется, нет!

– Тогда, думаю, это единственное, что огорчит императора в твоих действиях. Ему хорошо известны все «таланты» младшего брата. Бездарность – это пустота, которая заполняется глупостью, заносчивостью и ленью. Иди, поспи немного, до рассвета всего час. Я постараюсь, чтобы его величество принял нас до завтрака.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.