Владимир Кулаков – Там, где кончается арена (страница 5)
– Запомни, Саня! Убивают артиста не хвори и запредельные нагрузки! И даже не водка с вином. Убивает – невостребованность! Забвение…
– Ладно, Витя, оставим эту тему… Ну, а теперь, Ангара, слушай меня внимательно! Только о-очень внимательно! Я тебе расскажу Что со мной произошло сегодня утром! Думаю, это интересно будет всем…
Глава четвёртая
– Ты чего не звонишь? Трубку не берёшь! Пропал совсем! – Никонов с Шацким обнялись. Но в этих объятиях, как показалось Володьке, не было прежнего тепла. На его друге красовался хорошего кроя тёмный пиджак, галстук в цвет. Он был гладко выбрит, от него хорошо пахло. Весь какой-то правильный, благополучный, подогнанный под общепринятый стандарт чиновника. После объятий он смахнул с плеча невидимую соринку, поправил узел галстука.
– Да когда тут! Сумасшедший дом! Перекусить некогда!
– Что ж мы так хреново живём, если вы тут так трудитесь, не щадя живота своего?
– Долгая песня… – Шацкий обречённо махнул рукой и почему-то не посмотрел в глаза.
«Что-то в нём круто изменилось! И за какие-то несколько месяцев!» – с сожалением подумал Никонов. – «Такого раньше за ним не водилось…».
– Ну, и чего до тебя не дозвониться?
– У нас тут корпоративные номера на мобилах. Пользуюсь этим, чтоб зря деньги не тратить – всё равно целый день на работе! Запиши…
Никонов поведал Шацкому обо всех невзгодах друзей за последнее время, с надеждой, что Влад хоть чем-то сможет им помочь – начальство всё же! Всё в их власти! Особенно он просил помочь Витьке Ангарскому – гибнет парень! Остальные ещё как-то держатся. Шацкий, когда Никонов рассказывал ему эту печальную сагу, всё время огдядывался по сторонам, словно совершал должностное преступление. Создавалось впечатление, что он просто деликатно ждёт, когда Никонов заткнётся и исчезнет из его новой жизни. Свидание тяготило обоих. Шацкий неопределённо пообещал что-то сделать, на том они и расстались с тяжёлыми сердцами.
Никонов отмерял ступеньки пустующего Главка, глядел по сторонам и не мог понять, как же это всё так быстро случилось, что жизнь разделилась на «до» и «после»! Ещё недавно тут и вправду был сумасшедший дом! Народу – тьма! Прямо с вокзалов те, кто проездом – сюда! Москвичи, свободные от гастролей тоже здесь. А где ещё встретишься! Объятия, смех! Накурено – хоть самому виси, не то, что тот топор! Никакого иллюзиониста Кио не надо! Гул, как в Гуме! Вот это была жизнь!.. Потом, словно по мановению руки того же Кио, в Главк артистов перестали пускать. Только по высочайшему повелению того или иного чиновника. Поставили турникеты, посадили охрану, которой до фонаря заслуженный ты артист или народный!
Главк обрёл покой и тишину, проведя демаркационную линию, разделив на «Мы» и «они». «Они» оказались за чертой. За краем арены…
Доехав до дому, Никонов бросил машину за квартал от своего двора, везде было не приткнуться. «Жалуются, все в нищете, а машин развелось!..».
На кухне он поковырял холодную картошку, отложил вилку – не елось… Сегодня день прошёл впустую. Работу он так и не нашёл. Может завтра… Думать не хотелось. Включил телевизор. Там что-то мелькало на экране, он не вглядывался и не вслушивался – так, для компании, заполнить пустоту…
Достал из холодильника залежавшуюся бутылку пива. Откупорил. Напиток со змеиным шипением ударил в дно стакана. Глотнул… Из головы не шла встреча с Шацким… Что насторожило? Показалось, что он какой-то фальшивый, не родной! Столько лет дружбы! Да, нет – чушь! Показалось! Ну, мало ли!..
Его взгляд упал на стену. Там в лакированной рамке, среди прочих фотографий его цирковой молодости, висела фотография их четвёрки! Вот они стоят обнявшись, сияющие молодостью, уверенностью, белозубым счастьем! Это они фотографировались на свадьбе Шацкого. Рядом – армейская. Они в комбезах, шлемофонах, рядом с их шестьдесят двойкой! А вот и то историческое фото, из-за которого тогда было столько шума в дивиззии! Они сидят вчетвером на стволе танка, свесив ноги и подняв руки в цирковом комплименте!.. Память крутанула Землю вспять…
– …Ря-айсь! Отстаить! Ря-айсь! Отстаить! Ря-айсь! Си-ира-а! – прапорщик Терешко, пропуская согласные, манерно подавал команды, общий смысл которых был всем понятен. Он открыл журнал личного состава и начал утреннюю поверку. В его роту прибыло пополнение в лице рядовых Ангарского и Сарелли, которых по многочисленным ходатайствам сержанта Шацкого и ефрейтора Никонова, наконец-то перевели в тот же полк и даже в одно подразделение. Вырисовывалась перспектива создания танкового экипажа из цирковых. На собеседовании комроты определил дальнейшую судьбу Ангарского и Сарелли.
– На гражданке кем был?
– Жонглёром.
– Та-ак! Значит с глазомером всё в порядке. Будешь наводчиком! Не подведи!..
– Ну, а ты, боец? Вижу – малый крепкий!
– Эквилибристом, товарищ старший лейтенант!
– Это что за хрень?
– На руках стоял!
– А-а! Так бы сразу и сказал! Отлично! Будешь – закидным!
– Это что за хрень? – Витька в точности повторил манеру и вопрос своего старшего командира, незаметно отомстив за «эквилибриста».
– Отставить! Закидной – это заряжающий! Так говорят. Будешь из боеукладки хватать снаряды и засылать их в казённую часть. Тут, как раз, сила и ловкость нужны. Короче – заряжать башенное орудие. Служба – не бей лежачего! Тебе понравится! Опять же – комфорт: отдельный люк, просторно, зимой – печка! Служи – не хочу!..
…Терешко зачитывал фамилии, из строя разноголосо раздавалось короткое: «Я!».
Наконец очередь дошла до Сарелли.
– Са… Сар… Ёк-макарёк! Чёй-то не пойму, то ли фамилия, то ли кликуха? Са-рел-ли! – по слогам осилил прапорщик возникшую непонятность, двигая крючковытым пальцем по строчке в журнале.
– Я! – бодро и озорно выкрикнул из строя Сашка.
– Это что – фамилия у тебя такая?
– Так точно! Фамилия! Итальянская!
– Италья-а-анская! – с немалым удивлением протянул прапор. – Занесло-о!.. «Сапожок», значит! – продемонстрировал он свою осведомлённость в области географии. – Ну, ну! Теперь у тебя будет наш сапожок – русский кирзач, на два ближайших года! Так что, с прибытием! Велкам! – Прапорщик Терешко, старшина танковой роты тринадцатого полка заржал, оценив собственную шутку. Внимательно посмотрел на Сарелли и криво усмехнулся:
– Кхе, итальянец!.. Чёй-то не похож! Морда – русопятая, белёсый, глаза голубые! Те вроде – чёрные, как армяне!
Старослужащий механик-водитель Сурен Айвазян ворчливо отозвался:
– Настоящие армяне – блондины с голубыми глазами! Ара, это мы после турок почернели…
– А после меня – поседели! Гы-ы—ы!.. – прапорщик снова самодовольно заржал. Его тупые солдафонские изуверства были притчей во языцех среди личного состава первого батальона. Терешко расплылся в очередной кривобокой улыбке, обнажив такие же зубы, которые расселились по его дёснам, как овощи на грядках, посаженные по пьяни. Вид у прапорщика был своеобразный и запоминающийся. Небесная творческая мастерская слепила эту «скульптуру», явно не мудрствуя лукаво, из остаточного материала, что валялся под руками. Перед строем стоял долговязый нескладный детина, с узкими плечами и непропорционально маленькой головой, которая напоминала наспех сварганенный колобок – подгоревший и приплюснутый. Венчала все это фуражка с офицерской кокардой, сдвинутая на затылок. Из-под неё выглядывал прямой реденький чуб цвета прелой соломы и оттопыренные уши-локаторы. Выцветшие брови и такие же ресницы обрамляли суетливые глазки-пуговки неопределённого цвета, сдвинутые к конопатой переносице. Отслужив срочную в танковом полку, в танк он так ни разу и не залез, даже ради любопытства. «Чё я там не видел? Трактор он и есть трактор, только с дулом!» «Со стволом!» – поправляли его бывалые. Так или иначе Терешко «отшланговал» все два года сначала на дивизионном хоздворе среди свиней и прочей живности, а закончил «в тепле и чистом обмундировании» в каптёрке, заведуя нехитрым солдатским хозяйством танковой роты. Восседал он там этаким Гобсеком, у которого даже положенное выпросить было сложнее сложного… Сейчас его манера ходить, общаться, отдавать честь старшим по званию и прочее – весь его странноватый внешний вид напоминал помесь этакого законченного дембеля, ни в грош не ставившего начальство, и, одновременно, представителя младшего комсостава, которому в школе прапорщиков всё-таки объяснили, как надо соответствовать армейской действительности, коли уж навесил погоны на плечи и сам себе подписал судьбу на ближайшие несколько лет. Последнее его явно тяготило и он периодически отрывался на солдатах, лютовал, поощряя дедовщину во всех её проявлениях…
– Ну, и откуда ты, «Сардэлли», сынок? – прапор нарочно исказил фамилию Сашки и снова разулыбался. Постоянно злой и вечно всем недовольный, прапорщик Терешко сегодня непривычно сиял, как начищенная солдатская бляха после асидола. Секрет был прост: после многомесячных обхаживаний, тактических выкрутасов и осады прыщеватая медсестричка Танька из гарнизонного госпиталя вчера наконец-то сдалась и провела ночь в его холостяцкой конуре офицерской общаги…
– Боец! Вопрос понятен?
– Никак нет! – Санька со скрытой улыбкой «включил дурака», выпятил грудь и ел глазами «главнокомандующего», памятуя о знаменитом указе Петра: «Подчинённый должен иметь вид лихой и придурковатый. Дабы не смущать начальство разумением своим!». Сарелли с детских лет с удовольствием участвовал в репризах клоунов, когда это было нужно, и, будучи весьма неплохим жонглёром, всерьёз подумывал о карьере ковёрного, которым когда-то был его дед – знаменитый Николь Сарелли. Так что с юмором и мастерством актёра у Сашки было всё в порядке.