Владимир Кулаков – Сердце в опилках (страница 8)

Заработав основательный удар вдоль спины, оканчивающийся мягким местом, на которое рыжий мушкетёр теперь не сможет сесть пару дней, Валерка громко охнул и с воплем: «Мы ещё встретимся!..», позорно бежал с поля брани.

Пашка победоносно воткнул свою «рапиру» в кучу лошадиного навоза и пошёл доделывать отложенное. Честь «Ромео» и дамы его сердца были спасены…

Вечером, за кулисами, перед парадом, со смехом обсуждали итоги дуэли. В цирке, если что-то знает один — знает один. Если знают двое — знают все. Причина дуэли тоже ни для кого не была секретом. Секретов в цирке не бывает…

Пашку при случае поздравляли. Эльбрус, подмигнув, протянул руку со словами:

— Дай пять! Молодэц!..

Валерке, «сочувственно» улыбаясь и подхихикивая, предлагали компрессы и мази.

Последний на представлении не сделал и половины положенных трюков. Причину «недуга» он отчаянно скрывал от родителей. Но рассказать пришлось. За что, «вдогонку», получил подзатыльник от отца со словами: «Мушкетёр хренов! Об учёбе бы лучше думал! А то так и будешь всю жизнь таскать за кем-нибудь чужие портфели!..» Привязанность и выбор сына он явно не одобрял.

С той поры Валерка Рыжов старался не встречаться с Пашкой даже глазами…

Глава десятая

— Захарыч, отстань, дай поспать — сегодня выходной! Захарыч, ну, Захар… — Тут Пашка, хлопая ещё полузрячими глазами, онемел, и никак не мог сообразить: реальность это или он продолжает спать?

Перед ним, посапывая, стояла старая слониха Буня, которую неделю назад привезли в цирк, чтобы позже передать зоопарку. На манеже ей работать становилось всё сложнее и сложнее — возраст, вот и решили пристроить «почётного ветерана» в один из лучших зоопарков страны в этом городе…

Сопровождал и ухаживал за слонихой молодой служащий, который лишь на пару лет был старше Пашки «слоновожатый» Славка, или попросту «Рыжий» — как его окрестил помощник Захарыча.

— Два рыжих в одной программе — это конечно перебор! Но будем считать, что это к счастью! — прокомментировал приезд молодого коллеги по уходу за животными Захарыч. — Ты чего это, Славка, такой коноплявый? Мухи, что ли, в детстве засидели? Я такого количества конопушек никогда в жизни не видел! — Захарыч беззлобно подкалывал Славку, когда они после знакомства сели пить чай.

— Это, говорят, я в деда. — Славка абсолютно ровным голосом, даже без намёка на обиду, ответил, прихлёбывая чаёк. — Рыжие, они, сами говорите, — счастливые!

— И хитрые! — Пашка подмигнул Славке.

— Ага! И хитрые… — не меняя голоса согласился «слоновожатый» и с этим определением.

Пашку и Славку днями поселили в одном номере гостиницы, переведя их в более «приличные» условия из уж совсем «убитых» номеров. Теперь они жили вместе. Вместе по будильнику рано утром вставали, наскоро завтракали, если было чем, и шли на работу.

Рыжий был флегматичного склада. Было ощущение, что он всё время «спит на ходу». Пашке частенько хотелось дать ему пенделя — «для скорости»…

За это время помощник Захарыча не удержался и пару раз, любопытства ради, успел заглянуть к Славке в слоновник, благо он был напротив конюшни.

Рыжий как раз накануне предупредил Пашку, чтобы тот сторонился животного: «Слон есть слон — не кролик, мало ли!..»

— …Слоник! Я не съедобный… — Пашка лёжа в куче сена, вжимался в стену слоновника и силился вспомнить, как он здесь оказался.

Буня мягко сняла с лохматой, Пашкиной головы его старую кепку и метким броском отправила её себе под хобот.

— Товарищи! Раздевают!.. — скорее прошептал спёкшимся горлом перепуганный парень, нежели громко призвал к справедливости и собственному спасению. Он ещё по инерции пытался шутить.

Путанные воспоминания роем носились в его, ещё толком не проснувшейся голове: вот он в цирковой гостинице, вечер, застолье, громкие тосты, смех и глаза Валентины…

Пашка вдруг вспомнил всё!.. И похолодел. Он со стоном отчаяния помотал головой. Стало бесконечно грустно. Равнодушие овладело им. Его словно парализовало. Даже, если бы сейчас перед ним оказался лев, он не пошевелился бы…

Звякала цепь на задней ноге прикованного слона. Толстая муха шумно билась в мутное окно слоновника. День только начинался. Во рту было приторно-сладко и сухо. Нестерпимо хотелось пить…

Слон показался сейчас тем самым «кроликом», о котором говорил «слоновожатый», по сравнению со вчерашним происшествием. Сознание плеснуло на лицо жгучую краску стыда. И очередную волну отчаяния…

Вчера Валя пригласила Пашку Жарких на свой день рождения, неожиданно, поймав за руку в дверях гостиницы, когда он собирался пройтись по городу.

Служащий по уходу за животными впервые оказался в шумной компании артистов. Людей было много. Застолье разместилось в просторном гостиничном «люксе» Валиного отца Виктора Петровича. Ему, как заслуженному артисту, полагался номер с «повышенным классом удобств».

Канатоходцы, акробаты, жонглёры, воздушные гимнасты — партнёры Вали по полёту, шумно веселились. Они рассказывали анекдоты, вспоминали смешные истории из цирковой жизни, хохотали, пили вино, одним словом — отдыхали по полной — впереди был выходной.

Казбек, Пашкин руководитель, по делам улетел в Москву, и его джигиты, оставшиеся без опеки, теперь чувствовали себя вольготно. Они по-кавказски выразительно держали в руках бокалы, произносили длинные красивые тосты. Особенно неподражаем в этом деле был Эльбрус! В своё время, впервые увидев Валентину, и не зная сколько ей лет, он сделал было «заход», но вскоре понял — будут просто друзьями. Пробовали и другие. С тем же успехом — «без вариантов»…

Заздравные слова говорили многие. Отец Валентины молча сидел и довольно щурился, чувствуя свою «непосредственную» причастность к приятному событию. Пару раз выпили и за его здоровье…

Валя, встречая очередных гостей, ослепительно сияла, словно солнце среди облаков.

Пашка явно был «не в своей тарелке». От густого табачного дыма, висевшего в комнате, где жила Валя, першило в горле. Он, робея, сидел рядом с ней, не зная куда девать глаза. Пашка чуть не умер, когда рука Валентины легла ему на плечо. Его сердце всколыхнулось, ударилось о грудную клетку и замерло. Он стал проваливаться в гулкую бездну остановившегося времени. Уши его стали пунцовыми.

— Выпей шампанского! За моё здоровье! — вечно смеющиеся, а теперь игриво блестящие от выпитого вина, глаза Вали заглянули Пашке в лицо. Его обдало облаком тонких духов именинницы. — Мне сегодня — семнадцать! Я уже старая!.. — Рука Валентины ласковой змеёй проскользила с Пашкиного плеча на его ладонь. С внешней стороны её кисть была длинной и красивой, с лакированными, коротко подстриженными ногтями. С внутренней — мозолистой и шершавой. Пашка, умирая от собственной смелости и дерзости, повернул ладонь воздушной гимнастки, словно собирался ей погадать. Перед ним была рука, скорее, землекопа, нежели изящной избалованной цирковой красотки.

— Это от грифа трапеции и постоянной магнезии. — Валя продолжала улыбаться, ласковым голосом, настойчиво, предлагая парню фужер с вином. — Пе-ей!..

Пашка отказывался, говоря, что он не пьёт… И это было правдой. Алкоголя, в любом виде, он сторонился и боялся как огня. История была давняя. Ещё в детстве он едва не погиб из-за оплошности уже тогда крепко пьющей тётки — родной сестры мамы. Как-то под утро Пашка захотел воды. На столе, рядом с ободранным диваном тётки, вместо графина, всегда стояла литровая бутылка воды. Среди ночи и по утрам, тётка, обычно прямо из горлышка, топила в воде «сушняк». Пользовались водой и остальные. Все к этому привыкли.

Спросонья Пашка сделал пару глотков из бутылки и вдруг задохнулся — ему обожгло горло. В похожей бутылке ждал своего часа крепчайший самогон-первач. Фонтаном разлетелись брызги с криком выплюнутого спиртного. Резко запахло сивухой. Мальчишка схватил рядом стоящий наполненный стакан, чтобы запить бушующий пожар во рту и через пару глотков понял, что там тоже спиртное. Он не мог вздохнуть, только кричал от страха и боли, умываясь слезами. Его тошнило до истерики, до лихорадки…

Пашка на всю жизнь зарёкся пить что либо, кроме воды и лимонада. В памяти всплыло — перепуганное, заплаканное лицо мамы, вместе с Пашкой пережившей тогда тот ужас, и бледная, враз протрезвевшая, растрёпанная тётка…

— Я не…

— Ну, что же ты, пей, Па-а-шка! — пропела Валентина, поднося бокал с искрящимся, как бенгальский огонь, вином к губам парня, искусительницей заглядывая в его часто моргающие глаза. — Это же всего лишь шампанское…

Дружная компания тут же стала шумно «наваливаться»:

— Давай, гусар!.. Ты же цирковой!.. За здоровье!..

Вечно юморной Женька, партнёр Валентины, даже пошёл дальше, вдруг начав скандировать: «Горь-ко! Горь-ко!..», но тут же получил подзатыльник, мол, не ломай кайф и не нарушай «пьесу»…

Пашка какими-то отрывками, вспышками сознания, с трудом вспоминал дальнейшее развитие событий. Помнил только, как прыгающие в фужере пузырьки игристого вина моментально ударили в голову. Пил ли он ещё — не помнил. Вспоминал, что ему хотелось обнять Валентину и сказать ей что-то хорошее, что пряталось в его сердце. И он, кажется это сделал. А может и нет. Но точно помнил, что обнимал холодный, пахнущий хлоркой, унитаз в туалете, когда его выворачивало наизнанку. Как пытался продышаться на улице в прохладе зарождающейся осени. Как его шатало и знобило. Память отрывками напомнила, как он шёл в цирк, чтобы там где-нибудь спрятаться и отогреться. Как боялся попасться на глаза Захарычу, который постоянно ночевал на конюшне. Видимо, тогда он и оказался у Славки в неосвещённом слоновнике, в том самом стогу сена, в котором он сейчас умирал от жажды и страха…