Владимир Кулаков – Сердце в опилках (страница 35)

— Дохляк! Иди, подкачай свои ручонки! — и пошагала в медпункт.

— Ну, что же ты, Ромео! Облажался! Ай-яй-яй!.. — партнёр Валентины Женька театрально всплеснул руками и состроил сочувствующую физиономию.

Пашка не знал куда деться от стыда. На глаза навернулись слёзы, но сбежать было некуда — через несколько минут его номер должен был выйти на манеж.

— Э-э! Нэ бери в голову, бери в плечи! — успокоил подошедший Эльбрус. — Эти женьщины такие кусучие бывают, как комары в нашей гостинице!..

Пашка попытался улыбнуться — несмотря на зиму ночами комары его тоже ели немилосердно.

— А почему в плечи? — молодой служащий никак не мог понять юмор циркового выражения, шмыгая от обиды носом.

— Это когда акробаты ставят партнёра на плечи, вот тогда и говорят: «брать в плечи». Э-э, Пашка, нэ парся, нэ в бане! Пошли работать!..

…Это было вчера. Сегодня же помощник Захарыча решил всерьёз заняться своей физической подготовкой. Старый берейтор не мешал, лишь понимающе хмыкал себе под нос.

— Двадцать четыре… — Пашка решил сделать очередной небольшой перерыв. В левом боку заныло сломанное когда-то ребро. Он уже почти забыл о той истории, но иногда, нет-нет, короткая, как выходной день, боль напоминала о себе.

На манеже закончилась репетиция воздушного полёта. Уставшая, но довольная стабильностью «двойного», Валентина направлялась к себе в гримёрную. Её тёмно-синее трико, так выгодно подчёркивающее стройную фигуру, было выпачкано белой магнезией. В руке она несла прочный надёжный страховочный пояс-лонжу. Проходя коридор, ведущий к конюшне, она увидела надрывающегося Пашку Жарких.

— А-а, герой-Ромео! Бог в помощь! Правильно делаешь. Так, глядишь, и хватит сил подсадить девушку на лошадь! — с ядовитой улыбочкой напомнила Валентина Пашке его позор.

Пашка гневно сверкнул глазами в сторону недавно шлёпнувшейся «Джульетты» и продолжил пыхтеть:

— Сорок пя-а-ть… — приврал он сразу почти на пару десятков натужным, хриплым выдохом. Гиря повела его влево, но он удержал равновесие и подготовил её к очередному толчку.

— Сорок пять! Какие мы сильные! — не унималась Валентина. Только смотрите, юноша, чтобы ваш пупочек не развязался — эта «игрушка» для мужчин, а не для…

— Не развяжется! — не дал ей договорить Пашка, с яростью грохнув гирю на пол. — У меня он на морской узел завязан. И вообще — твоё место на манеже, вот туда и иди, а сюда не суйся! — он вдруг взорвался. — Тоже мне, принцесса цирка, Джульетта!.. — Пашка было снова рванул гирю вверх.

У Валентины от удивления широко раскрылись глаза. Она и представить не могла, что этот, всегда робеющий под её взглядом парень, способен на такую дерзость.

Пашка сам испугался собственных слов. Они вырвались как-то сами собой, против его воли. Он уже готов был извиниться, видя, как наполнились слезами глаза Валентины и затрепетали крылья её кукольного носика, но не успел…

— Ты, ты… Ты — гадкий, грязный! Да, моё место на манеже. Я — артистка, обо мне газеты пишут. А твоё место на конюшне, в навозе! Конюх!..

Последние слово Валентина выкрикнула, голос её сорвался и она убежала, пряча брызнувшие из глаз слёзы.

Пашкина рука невольно согнулась, он больно ударил гирей колено и сел на заасфальтированный пол конюшни. Силы его иссякли: и моральные, и физические. Он, тяжело дыша, глядел на лошадей, мирно жующих в станках сено. Сердце гулко било в грудную клетку. В голове его эхом звучал Валин крик: «Конюх… конюх… конюх…»

…На вечернем представлении за кулисами всё шло свои чередом. Одни артисты выходили на манеж, другие в это время разминались, поправляли причёски, костюмы, подбадривали друг друга шутками-приколами и создавали привычное весёлое настроение.

Валентина была необычайно весела и усиленно не замечала Павлика.

Закончился антракт. Пашка как всегда водил, разогревая перед работой лошадей. Подошло время выступления «Ангелов».

В середине номера стихла музыка, и инспектор объявил об исполнении двойного сальто-мортале. Все, кто были за кулисами, невольно прислушались. Валерка Рыжов прилип к занавесу.

Лошади негромко топали по деревянному полу кулис. Пашка, зажав повод, внутренне напрягся, представляя себе много раз виденную картинку: вот Виктор Петрович раскачивается, вот он, хлопнув в ладоши, командует «Ап!». Валя срывается с мостика и красивой птицей летит к куполу, вот она отрывается от трапеции и накручивает обороты…

Зрительный зал взорвался аплодисментами. «Есть!» — выдохнули за кулисами. Валерка оторвался от занавеса и, сияя лицом, словно это он исполнил трюк, доложил всем и никому: «Есть! С первого раза!..»

Пашка облегчённо выдохнул. Гимнасты выбежали за кулисы разгорячённые, уставшие, но счастливые. Валентина в руках держала огромный букет. Надевая халат, она демонстративно, явно рассчитывая на Пашкино внимание, несколько раз переложила цветы из рук в руки. Проходя мимо, она задиристо шепнула:

— Вот так-то, коневод! Рождённый там, — она многозначительно кивнула на конюшню, — летать не сможет!

— Посмотрим! На земле тоже дела имеются! Ещё не вечер!.. — зашипел в ответ уязвлённый до глубины души Пашка Жарких.

От бессильной злости на себя, на такую недоступную, и от этого ещё более желанную Валентину, на этих улыбающихся счастливых людей, от досады на весь мир, он играл желваками и чуть не плакал.

И начались для Пашки кошмарные дни. То он проспит на работу, то опоздает с кормлением. Во время представления он постоянно что-то путал. Со всех сторон слышались замечания. То он подведёт не того коня, то вдруг начнёт рассёдлывать ещё выходящего на заезды другого ахалтекинца.

Казбек ручкой арапника легко толкнул Пашку в плечо, пытаясь вернуть на землю:

— Аллё, Ромео, не спи — замёрзнешь! Ты чего это сегодня, нэ выспался?..

Захарыч незаметно страховал своего помощника, не влезая в душу и не говоря ни слова, видя как тот осунулся.

Каждый день Пашки заканчивался невыносимой словесной дуэлью с Валентиной, где он постоянно проигрывал, чаще отмалчиваясь, нежели что-то говоря в ответ. Та, уходя в свою гримёрную после выступления, обязательно говорила что-нибудь очень обидное и унижающее мужское и человеческое достоинство Пашки. Тот таял на глазах. Дальше так продолжаться не могло…

— Всё, Захарыч, — не могу больше! — устало переставляя ноги, вошёл в шорную Павел. — Я ухожу из цирка! — Он сел на пол и закрыл глаза.

Захарыч внимательно посмотрел на издёрганное, осунувшееся от бессонницы лицо своего помощника. Волна жалости и нежности прошлась по сердцу старика. Он попробовал, как можно спокойнее что-то объяснить:

— Эх, парень, парень! Тебе не кажется, что ты вместо борьбы выбираешь самое лёгкое — побег? И тогда на стройке, и сейчас. От себя-то не убежишь… — Захарыч стал сворачивать «козью ножку». — И за Валентину тоже нужно бороться. Или хорошенько подумать — нужна ли она тебе, тот ли это человек, кому можно сердце отдать?..

При этих словах лицо Пашки болезненно дёрнулось, он горько усмехнулся, вспомнив дуэль с Валеркой Рыжовым.

— Как бороться, с кем? Кто я для неё — конюх? Она — артистка, ей каждый день цветы, о ней в газетах пишут. Разве я ей пара? Она мне это в открытую сказала!

Пашка перевёл дух и тихо добавил:

— Кому нужно моё сердце! Она насмехается надо мной…

Захарыч молчал, играл желваками. Наконец произнёс, пыхая махоркой:

— Всему своё время…

— Какое время? Ты хочешь, чтобы я так и прожил всю свою жизнь, как ты, ночуя на конюшне? Я не желаю быть таким же неудачником как ты!.. — он ударил Захарыча тем же словом, каким вчера Валентина отправила в очередной «нокаут» его самого. Пашкины глаза сверкнули слезами.

Наступила напряжённая тишина. Только было слышно, как петух Семёнова что-то рассказывает то ли самому себе, то ли своей соседке козе Изольде.

— Ну вот что, парень! — наконец обрёл дар речи Стрельцов, справившись с кипевшими в горле гневными словами. — К начальству не ходи, — хрипло сказал он. — Оставь заявление об уходе у меня. Месяц я за тебя отработаю и вышлю документы на адрес твоей тётки. У тебя будет мно-ого времени подумать обо всём. Прощай! — Захарыч, часто моргая, вышел из шорной…

Глава тридцать восьмая

…Павлик ехал в поезде, прислонясь к холодному стеклу вагонного окна. Он взял боковое место в плацкарте первого попавшегося проходящего поезда, шедшего через Воронеж.

Была глубокая ночь. Потрёпанный полупустой вагон спал, благоухая всеми запахами поездов дальнего следования. Печка топилась плохо. Было холодно и грустно. Перед глазами мелькали полустанки, редкие огоньки на столбах, тёмной заснеженной полосой чернел нескончаемый лес. Нет-нет, ухнув, пролетал мимо встречный поезд, толкнув воздушным потоком и без того качающийся вагон.

Чем дальше Пашка Жарких уносился в ночь, тем острее чувствовал, что теряет в своей жизни что-то главное, настоящее. В животе у него урчало. За последние дни он дважды заходил в цирковой буфет, что-то там кажется ел. Вечером, приходя в гостиницу, сил хватало только на то, чтобы раздеться — падал «без ног». Сейчас голод напомнил о себе, но досаждающие мысли, словно зубная боль, отгоняли это чувство на второй план.

Обидел Захарыча ни за что! — сверлила одна и та же мысль, словно привязавшаяся муха. — Неудачник!.. А что я знаю о нём? Вон у него сколько медалей и орденов — просто так их не давали. Ребята говорили, он в своё время был таким наездником, что перед ним именитости шапки ломали. Не всегда же он был стариком. Эх, Павел Александрович! — укорял себя Пашка, покусывая от досады пальцы, — Дубина ты стоеросовая!.. Близких всегда укусить просто: знаешь — простят. Вот и кусаем, грызём. Это как обидеть маму. Самое большее, что она сделает — заплачет…