Владимир Кулаков – Последняя лошадь (страница 13)
Осветители направили серебряный отражатель света на героев. Отсвет упал и на Пашку.
Режиссёр случайно повернул голову в его сторону, вскинул брови и толкнул в бок кинооператора. Тот в ярости повернулся, оставив камеру на произвол судьбы. Через мгновение он всё понял и направил аппарат на Пашку.
– Мукасей! – умоляюще шептал режиссёр – Портрет! Портрет! Достань мне его глаза! Дотянись!..
Кран медленно поплыл в сторону Пашки. На площадке продолжалось действие, которое уже никто не снимал. Оператор почти вплотную подвёл камеру к лицу Жары. Тот, заметив сначала тень, а потом и всю конструкцию, очнулся и резко повернул голову.
– Перерыв!.. Ну что, как? – режиссёр просящее и нетерпеливо смотрел на своего оператора. Тот явно тянул время, возясь с камерой. – Мукасей, сука, ну? Не тяни, не рви душу!..
– Никита! Это «К.В.»…
– Какой ещё, на хрен, КВ?
– Лучше армянский. Также люблю «Арарат» и «Ахтамар»…
– Дорогой мой, я залью тебя коньяком хоть армянским, хоть грузинским, хоть французским. Ты мне только скажи – есть?..
– Никита! Это Канны!.. А мне «Оскара» за операторскую работу! Бедная моя печень! – наигранно поморщился «Мукасей». – Опять пить всю ночь за Его Величество Кадр!..
– …Он его убьёт! Никита Сергеевич! Остановите его!.. – на площадку с воплем влетела помреж.
Жара вышел из соседней комнаты-выгородки растрёпанный и на удивление умиротворённый, потирая ушибленную руку. Там царил погром…
Пашка в поисках уединения и отдыха уставшей от ревности души, зашёл в ближайшую полутёмную комнату. Там он застал Валентину и её партнёра по роли в жарких, страстных объятиях. Сдержанные стоны Валентины говорили о серьёзности намерений «киногероев»…
Жара не помнил толком, как оттолкнул Валентину в сторону ярко-зелёного дивана канапе, который под тяжестью её тела сложился, как карточный домик. Золочёные его ножки с хрустом отлетели, и Валентина сделала задний кульбит. Если бы она не была цирковой, то травмы ей точно было бы не избежать. Её именитому партнёру повезло меньше. Прямой удар в челюсть откинул того на пару метров, и он с грохотом проломил собственным телом стену с нарисованным гобеленом. Вместе со стеной опрокинулся ажурный камин с канделябрами и старинный портрет в тяжёлой золочёной раме. В образовавшемся проёме замерла испуганная массовка соседнего зала, где только что снимали бал, и все, кто в этот момент были на площадке.
– Пашенька! Милый! Ты что? Мы же репетировали! – Валентина стояла со свезённой поцелуями помадой на губах и в перекошенном платье. Её партнёр силился подняться и выбраться из поломанной декорации.
– Я тоже пока порепетировал… Платье поправь! А то так репетировать неудобно…
Валентина только сейчас заметила, что её левая грудь царит над декольте, ещё не остывшая от страстных мужских прикосновений и поцелуев…
– …Понимаешь, старик! – режиссёр по-приятельски приобнял Пашку, положив тому руку на плечо, и стал проникновенно говорить, словно сообщая страшную тайну. – Как бы тебе объяснить?.. Это кинематограф! Тут только выглядит всё по-настоящему, а на самом деле всё понарошку. Видишь – стены с гобеленами и роскошными обоями, которые ты… кхм, уронил! Камин вот малахитовый с золотыми канделябрами, старинная картина в золотой раме. Всё это туфта – фанера, обклеенная и покрашенная бутафорами. Тут и страсти бутафорские, и поцелуи, и любовь. Это – кино! Миф! Эфир! Не принимай близко к сердцу! Профессия есть профессия. Если потребуется, актриса должна быть готова раздеться и сыграть бурную постельную сцену с мужчиной, который ей на самом деле за кадром безразличен. И сыграть так, что на экране это будет выглядеть захватывающе самозабвенно и правдоподобно! Если она, конечно, настоящая актриса…
Пашка кивнул, облизал сбитые в кровь костяшки кулака и уверенно, с расстановкой, сказал:
– Это у вас тут в кино всё бутафорское и понарошку! У нас в цирке всё по-настоящему и всерьёз! У меня тоже… Да пошли вы все со своим… кибениматографом!..
Глава четырнадцатая
Сияющий Пашка выскочил с учебного манежа в фойе циркового училища с только что вручённым красным дипломом. Он держал его в вытянутой руке, как знамя победы…
– Вот ты и «циркач»! – Захарыч, обнимая свежеиспечённого выпускника, напомнил Пашке их первое знакомство. Тот, как ребёнок, радостно скакал и вопил:
– Дед! Я не циркач, а артист цирка! За шестьдесят лет работы пора бы знать это! Я – арти-ист! Заха-а-а-ры-ыч! – теперь уже дипломированный жонглёр крепко обнимал и тряс старого мастера, как фруктовое дерево, которое никак не хотело сбрасывать плоды.
– Хо-Ох-чешь о-о-стать-ся си-ро-то-Ой? Хо-мут те… – по слогам, охая и ойкая, еле выговорил старик, преодолевая тряску. Пашка опомнился и трепетно прижался к своему самому родному человеку в этом мире. Поглаживая его по спине, с нежностью и глубоким уважением пропел:
– Заха-а-рыч! Мой Заха-а-рыч!
Появился Земцев.
– А-а, Стрельцов! – Фирс протянул руку. – Здорово, здорово! Сто лет, как говорится!.. – Земцев без улыбки радостно сверкал глазами из-под тронутых сединой густых бровей. – Ну что, забирай свою Жар-птицу. Неплохой жонглёр из него может получиться со временем, если, конечно, не будет лениться.
– Не буду, Фирс Петрович, не буду!
– Ну, смотри, бестолковый, не подведи! Удачи! Не забывай… – Земцев ещё раз пожал руки, помедлил, почему-то вдруг резко отвернулся и похромал в сторону учительской. Он неожиданно сгорбился и стал заметно ниже ростом. Пашка с Захарычем смотрели вслед удаляющейся фигуре в чёрном поношенном пиджаке, которая, стуча тростью в пол, словно метроном, отсчитывала шаги.
Первым нарушил молчание Захарыч:
– Это, Пашка, целая эпоха уходит. А с ней – и твоё прошлое…
Глава пятнадцатая
Начинающий профессиональный жонглёр Павел Жарких был отправлен на гастроли в Ленинград, как только сдал госэкзамены в цирковом училище и получил диплом об окончании. Здесь его уже ждала Валентина и программа, которую возглавлял её отец Виктор Петрович – главный «Ангел» в цирковой вселенной…
Пашка влюбился в этот город без памяти! Он впервые видел Белые ночи и разведённые мосты. Они с Валентиной катались на катерах по Неве и каналам. Бродили по улицам, где на мемориальных досках писалась история этого необыкновенного города. Обошли все музеи и картинные галереи. Летний сад с Инженерным стали их постоянным прибежищем и местом страстных поцелуев. Ленинград и его Валентина стали чем-то единым, неразрывным, поселившимся в его сердце всерьёз и навсегда…
Сегодня они оказались на Марсовом поле. Пашка наломал охапку поздней душистой сирени, которую теперь обнимала Валентина, время от времени вдыхая её аромат. Из-за этого им пришлось, смеясь, пробежаться под трель милицейского свистка. Давно они не слышали такой музыки от стражей порядка! В Ленинграде свистки постовых всё ещё звучали…
Теперь они, взявшись за руки, шли по Дворцовому мосту на их Васильевский остров. Там на одной из линий жила Валина бабушка. Пашка с Валей через какое-то время переехали из цирковой гостиницы жить к ней. Видя серьёзность их отношений, бабушка не возражала. Валина комната, которая, в основном, пустовала, наконец-то обрела новую жизнь и смысл…
На мосту Валентина неожиданно задала Пашке вопрос:
– Милый! А сколько мы уже с тобой знакомы?
Пашка помялся и неуверенно ответил:
– Лет пять… С копейками…
– Шесть, мой дорогой! Точнее, шесть лет и ещё два месяца «копеек» – тогда ты впервые появился у Захарыча служащим на конюшне.
– Валечка! Я не считаю! У меня ощущение, что я тебя знаю всю свою жизнь!
– А помнишь, как первый раз полетал у нас над сеткой? Хм, этакий стручок на трапеции…
– Да уж, забудешь такое!.. Слава богу, это было и в последний раз. Не всем дано летать…
– А сколько мы с тобой уже живём у моей бабушки на Васильевском?
– Ну, недели две-три. А что? К чему ты клонишь?
– К тому, что после всего, что между нами было за эти годы, ты, как порядочный человек, должен на мне жениться! – Валентина в очередной раз вдохнула ароматный эфир сирени и радостно, громко закричала, как будто решила поведать эту тайну миру. – И срочно! Немедленно-о!..
Такого поворота он не ожидал. Пашка немного ошалело посмотрел на свою избранницу и развёл руками.
– Да я… готов.
Они дошли до середины моста. Погода стояла удивительно тёплая. В просторном ленинградском небе амурами-купидонами кружились невские чайки. Голова была хмельна от переполнявшего счастья, ощущения молодости, любви и запаха сирени…
– Та-ак! Держи свои цветы. Теперь, как положено, становись на колено, мой рыцарь, дари по новой букет и предлагай мне руку и сердце.
Пашка принял игру. Театрально стал на одно колено, протянул букет, который Валентина жеманно, с реверансом, приняла, и приложил скрещённые руки к сердцу.
– О, моя повелительница! О, несравненная Королева воздуха! Владычица манежей столичных и захолустных, и прочая, и прочая! Будьте моей… женой! – на последнем слове Пашкин голос дал осечку. Слово оказалось таким серьёзным и необычным, что он не сразу его выговорил.
Прохожие наблюдали эту сцену, деликатно пряча глаза и улыбки…
– Стоп, стоп, мой рыцарь! А где слова любви?
Пашка замешкался. Для него эти три слова были таинством, священнодейством. Он много раз их проговаривал про себя, но вслух так и не решался, хотя они давно рвались из груди. Он помедлил, собрался с духом и еле слышно произнёс: