Владимир Кулаков – Песочные часы арены (страница 40)
– Вот тебе, Паша, и Зеленый луч!..
Глава сорок восьмая
Наконец Пашка решился осуществить свою мечту. Он давно планировал объехать острова, посмотреть воочию, как живут местные. В этот приезд он был полон решимости. В очередной раз сбежал ото всех и… велосипед ему в ноги!..
По береговой линии высокого холма раскинулись живописные пляжи с розовым песком и изумительным прозрачным океаном синее синего. Такого же цвета небо обнималось с морской гладью, растворяясь на горизонте. Не сразу можно было определить границу двух стихий. Это было обоюдное любовное взаимопроникновение. Торжество аквамарина с ультрамарином на палитре Создателя.
Разбросанные среди яркой зелени разноцветные кукольные дома были увенчаны белоснежными крышами. На них виднелись уже привычные лестничные уступы для сбора дождевой воды. Поило людей небо…
Пашка сегодня забрался в такие места, где простые смертные туристы никогда не бывают. Мелькающие красоты они видят лишь из окон многочисленных юрких автобусов да со специальных смотровых площадок. Пашка, путешествуя на велосипеде, мог прикоснуться к окружающей красоте в любое время в прямом смысле. Что он и делал. На одной из многочисленных своих остановок, переводя дух и изнемогая от усталости, он с мольбой посмотрел в бездонное синее небо-океан, опершись о скалу. Ее шершавый бок был разогрет щедрым солнцем Бермудов. Пашка погладил серую вулканическую плоть, похлопал по ней, как ласкают круп горячего коня. Улыбнулся пришедшему на ум сравнению. Цирк даже здесь не оставил его…
Немного отдышался. Попил водички из бутылки, поправил за спиной рюкзак. Оценил свою ближайшую перспективу. Вздохнул. То, что так весело начиналось утром, теперь все больше походило на авантюру. Надо было еще ехать и ехать!.. «Не-ет! До Гамильтона как-нибудь доберусь, а там паромом домой, на корабль! Все, хватит! Колесо изобрели явно психи!..»
Далее дорога в очередной раз шла заметно вверх. Мимо, нет-нет, напрягая на подъеме маломощные моторы, проезжали небольшие туристические автобусы, проносились вездесущие скутера, редкие такси и безбашенные местные лихачи. Каждый норовил посигналить: то ли поприветствовать, то ли предупредить, чтобы не лез под колеса – дорога была узкой. Справа – обрыв и океан, слева – ноздреватые серые скалы…
Пашка вернул на место съехавшее в сторону седло, разгладил складки на шортах, прикоснулся к горевшим огнем натертым ягодицам, и без былого энтузиазма, но с неугасшим любопытством, держась поближе к скале, снова надавил на отяжелевшие педали. Русские – не сдаются!..
Отпечаток его потной жонглерской ладони остался навечно в этих местах…
– …The Show Must Go On! – сцепив зубы и собрав волю в кулак, хрипло заверил окружающее пространство Пашка и попытался встать с кровати. Это удалось не с первой попытки. О том, чтобы присесть на унитаз, не было и речи! Стоячий гробик душевой кабинки оглашался воплями, стонами и завываниями мающихся в аду. Из рассекателя над головой лились не струи прохладной воды, а то самое раскаленное олово, что приготовлено в царстве Аида исключительно для великих грешников. Пашка посылал серому пластиковому потолку один и тот же вопрос: «За что?!..» Его руки вчера обгорели и сегодня были красными, как ракообразные в преддверии встречи с холодным пивом. Ноги ниже колен выглядели не лучше. Пашка вчера даже кепку не взял в свой велопробег. Щедрое солнце Бермудов излило на тело представителя края ракит и берез всю свою атлантическую нежность и любовь!..
– Та-ак! Интересное кино! Хотел бы я на себя сегодня посмотреть со стороны! «Пчелка, пчелка! Дай мне меду!» – вспомнил он слова из старинной клоунской репризы. – Дать бы тебе, Паша, по обгоревшей твоей дурной башке! Так ведь уже дали! Еще вчера! Вот придурок!..
…Сочувствуя и посмеиваясь, коллеги по шоу натерли пылающие алым кумачом места «погорельца» разными кремами, которые, холодя, давали хоть какую-то передышку между приступами нестерпимой боли.
На лице из-под желтого «пчелиного» грима проглядывали бурые пятна. Из прорезей полосатого желто-черного облачения выглядывали его красные растопырки – они же пчелиные лапки, которые Пашка отчаянно избегал прислонять к жесткому каркасу сценического костюма. Было такое ощущение, что эта пчела накануне пережила сокрушительный пожар на пасеке, каким-то чудом спаслась и теперь в полукоматозе возвращалась к жизни. Забавно было видеть, как эта криво улыбающаяся «Ьее», которую играл Пашка, едва ходила по сцене, когда еще позавчера темпераментно носилась. Сегодня она переваливалась с ноги на ногу, то и дело охала, морщилась, словно объелась нектара. Пчела то максимально интеллигентно тихо чертыхалась по-русски, то так же негромко использовала английскую ненормативную лексику, иногда даже что-то там «жужжала» неприличное по-филиппински, то и дело незаметно прикасаясь к месту, где у пчел обычно располагается жало. Там, под костюмом, все горело огнем, словно это самое жало только что вырвали с мясом…
Сегодняшние два шоу были самыми тяжелыми в биографии Пашки Жарких. Дню, казалось, не будет конца. Он работал в полуобморочном состоянии. Происходящее видел, словно во сне. Не слышал ни музыки, ни аплодисментов. Механически жонглировал, выплясывал, выходил в положенные сценки. Отказаться от работы он не мог – был основным персонажем. К тому же глупость была его, а значит, и расплата – по точному адресу…
В коридоре, по пути в гримерную комнату, где мужская половина труппы облачалась в костюмы, Пашка в очередной раз встретился глазами с итальянкой из соседнего танцевального шоу, которая вот уже несколько месяцев посматривала на него с нескрываемым женским интересом. Она посторонилась, давая дорогу, ослепительно улыбнулась, обдав зелеными брызгами глаз, и обратилась к нему на с трудом узнаваемом русском.
– Эй, il ragazzo! Как тделя?
Пашка попытался выпрямить спину и в ответ мажорно улыбнуться. Вышло неубедительно…
– О! Capisco perfettamente! Tutto ё chiaro per me! Я понимаю! Как это… – Она направила невероятно красивые зеленые глаза, обрамленные пушистыми ресницами, к потолку. Эффектно пощелкала длинными тонкими пальцами, что-то припоминая. Вспыхнула очередной солнечной улыбкой, обрадовалась – вспомнила. – А! Куёво!.. – и победительницей посмотрела на представителя той державы, где это слово когда-то обрело жизнь и сегодня заменяет многие глаголы, прилагательные и даже существительные с местоимениями. Пашка от неожиданности оторопел, но мужественно выстоял и в этот раз. Жизнеутверждающе согласно кивнул, пробурчав:
– Ну… как-то так!..
Когда же он приковылял к себе в каюту, то даже не стал снимать грим. Понял, что снимет его вместе с обгоревшей кожей. Руки густо намазал каким-то подозрительно пахнущим снадобьем, подаренным сердобольными филиппинцами – сотоварищами по обслуживанию пассажиров круиза. Выдавил целый тюбик крема на многострадальную физиономию, замотал ее полотенцем. Долго выбирал бок, на котором можно было хоть как-то лежать, и наконец провалился в бездну Бермудского треугольника. Тот его мучил кошмарами до того времени, пока не зазвонил будильник. Снилась красивая итальянка, которая сдирала с него с живого кожу и, смеясь, интересовалась как ему – «molto bene» или по-прежнему «куёво»…
Где-то под днищем привычно плескалась вода, каюта покачивалась. Они опять плыли. Надо было снова начинать день. Он обещал быть таким же нелегким, как и предыдущий.
– То, что нас не убивает – делает сильнее! – покряхтывая, вспомнил Пашка расхожую мудрость, применимую к его сегодняшнему состоянию дел. – Нелегко нам, пчелам! И чего я не трутень!..
Глава сорок девятая
Будильник, как всегда, сыграл побудку неожиданно, на самом интересном месте…
Пашка нащупал пальцами ног на прохладном пластике каюты второй дублирующий выключатель. Руками пошевелить, поднять их выше головы было – не дай Бог!
Свет резанул по глазам. Новый день ворвался в каюту.
Пашка едва смог сесть на кровати.
– Ну? И как сегодня будем работать? Да-а, дела…
В дверь постучали.
– Родж! Иди на хрен! Я пошевелиться не могу!
Из-за двери бодро ответили:
– Главное, чтобы шевелилось то, куда ты меня послал. Я просто узнать, когда некролог вывешивать?
– Да пошел ты! Не дождетесь!
– Иду, иду! Как ты любишь говорить – не провожай!..
Пашка не с первой попытки встал, сделал несколько шагов. Даже сполоснул лицо – ничего, терпимо. Причесался. Снова стук в дверь.
– Что, адрес забыл, куда идти? Родж, сволочь бессердечная! – Пашка повернул стопор в двери. Открыл. Приготовил пару крепких слов и адрес нового пункта назначения, куда следует Веселому Роджеру доставить свое бренное тело. Рука застыла в приподнятом состоянии. На пороге стояла еще недавно снившаяся итальянка.
– Buongiorno dolcezza. Sei ancora vivo? – Она улыбалась во все свои тридцать два белоснежных зуба или сколько там у них.
Он стоял истуканом, как если бы сейчас увидел шедшую на него «волну-убийцу», о которой на корабле не говорил только ленивый. Пашка понял – если прозвучало «vivo», значит, тоже интересуются его перспективами на ближайшие сто лет.
– Здрасьте… – Он сделал попытку ожить. – Ой!.. – Пашка схватился за причинные места, которые единственные не пострадали в солнечном коллапсе и сейчас были не прикрыты – он всегда спал обнаженным.