Владимир Кулаков – Песочные часы арены (страница 37)

– Йес, сэр! – и жужжащей пчелой полетел влачить свою жонглерскую судьбу.

Они в очередной раз встретились вечером на их любимой палубе. Здесь снова никого не оказалось. Вся корабельная жизнь искала романтического воплощения этажами ниже. Пашка был доволен сегодняшним выступлением. Он не работал, он летал! Да! Именно полетом можно было называть то состояние, когда на Пашку накатывало вдохновение, кураж, а накопленная усталость на какое-то время улетучивалась. Сегодня его целлофановые пчелиные крылышки трепетали от восторженных аплодисментов публики. Зал то и дело взрывался хохотом от импровизаций и проделок полосатой бестии. Пчела была в ударе. Шоу прошло на ура!..

Пашка стоял у леера, подставлял лицо вечерней прохладе, в предвкушении встречи и каких-то приятных слов от своих новых знакомых. Он надеялся, что после посещения их шоу мнение о нем у Гремяцкого кардинально поменялось. Никакой он не циркач. Он – артист цирка! Цирковой, наконец.

Появились они точно в назначенный срок. Он, как всегда, в белом, в свежей темно-кофейного цвета сорочке, без галстука. Улыбчивый, вальяжный, источающий запах дорогого парфюма. Николь в закрытом вечернем платье вишневого цвета. Сдержанная, чуть напряженная. Красивая.

Гремяцкий чопорно кивнул в знак приветствия, привычно коснулся полей шляпы. Подкатил к металлическому ограждению палубы. Пашка в очередной раз взялся за шезлонг, предлагая Николь присесть, но та решительно отказалась, намекая на платье, в котором обычно не сидят. Или, по крайней мере, не в пляжном шезлонге. Пашка мысленно хлопнул себя по лбу: «Болван! Мог бы и сам догадаться! Опять опростоволосился!..» Но Николь так солнечно улыбнулась, выразив свою молчаливую благодарность, что Пашкина досада мгновенно улетучилась. Он теперь ждал эмоций и откровений от Гремяцкого. Но тот расставаться со своими словами не торопился. Было заметно, что он сознательно затягивает паузу, терзая собеседника. Неторопливо осматривал горизонт, попивал из фляжки, делая маленькие глотки. Всем своим видом демонстрируя свою удавшуюся жизнь, полную довольства. К Пашке он снова расположился спиной. Зайти спереди не было никакой возможности, там блестели корабельные леера, молчаливыми охранниками окружившие смотровую палубу от незадачливых пассажиров. Пашка какое-то время постоял сбоку, потоптался, сделал шаг назад. Теперь он был вынужден рассматривать спинку инвалидной коляски и вогнутую тулью с полями шляпы Петра Аркадьевича. Николь вполоборота с сочувствием смотрела на Пашку, понимая этот психологический ход своего мужа. Пашка начинал терять терпение. «Ну, что это такое! Что за манера так общаться с людьми!» И в который раз невольно восхищался этим человеком.

– Сколько энергии, сколько азарта! Сколько молодого задора! – Голос Гремяцкого, раздавшийся со стороны океана, источал елей и высшую степень восхищения. Пашка облегченно выдохнул и начал было улыбаться. Похвала этого человека ему сейчас была нужна, как воздух. Пожалуй, он еще ни разу так не нуждался в оценке своего творчества. Не волновался так даже на международных конкурсах в Монте-Карло и Париже.

– Ответьте мне, мой цирковой друг, на следующий вопрос: долго вы еще так собираетесь прыгать и скакать, расходовать свой ресурс в никуда? Вам уже где-то под тридцать?

– Двадцать шесть. – Пашка разговаривал со спинкой инвалидной коляски.

– Что ж, есть еще время подумать о настоящей профессии. Пора начинать учиться твердо стоять на ногах в этой жизни.

Пашка растерялся. Не этого он ждал, не этого!..

– Я не эквилибрист, на голове и руках не стою. – Пашка от неожиданности толком не смог достойно ответить. Он был обескуражен, сбит с толку. Стоял растерянный. Обида медленно стала подкатывать куда-то к кадыку. Захотелось завыть.

Гремяцкий неторопливо развернул коляску. Они словно на дуэльном поединке сцепились взглядами. Пашкины глаза туманились плохо скрываемой обидой и зарождающимися искрами негодования. Глаза Петра Аркадьевича светились лукавством, но были серьезны.

– Вы же прекрасно понимаете, что я имею в виду.

– Мне вполне хватает радости от того, чем занимаюсь.

– Но ведь это имеет свои возрастные ограничения. Подобное ремесло – удел молодости. После ухода со сцены что предполагаете делать?

– Там видно будет…

– Это не ответ. Свою судьбу творим мы, и только мы. Никто кроме нас, запомните, юноша! – Гремяцкий сделал очередной глоток из фляжки, положил ее себе на колени. Погладил, как нечто одушевленное.

Пашка стоял опустошенным. Накопленная усталость снова придавила плечи. Он опустил руки. Стоял перед Гремяцким, как нашкодивший школьник.

– Мы тут с Николь долго говорили о вас. О вашем будущем. Извините, что без вас. Нужно было кое-что обсудить. В двух словах – мы обеспеченные люди. У Николь есть свой стабильный бизнес. Я – совладелец одного из крупнейших банков Америки. Владелец сети отелей. Еще кое-что по мелочам. Некоторая часть капитала вложена даже в этот лайнер, поэтому мы здесь. Вот, захотелось напоследок морской романтики. Своих детей у нас нет, так уж случилось. Мы много вкладываем средств в благотворительность, меценатство. В перспективных музыкантов, художников, оперных певцов и прочее. Подумали и о вас. Вы нам нравитесь своей искренностью, чистотой, порядочностью. Знаем вас недолго, но, поверьте, людей видим насквозь. Вскоре Николь потребуется надежный помощник. Человек, которому можно доверять и поручать дела. Подчеркиваю – надежный!

Есть серьезное предложение, но вам необходимо принять решение быстро. Так складываются обстоятельства. Я в считанные дни могу решить вопрос с вашим американским гражданством. Для начала введем вас в сферу банковского бизнеса, с перспективой быстрого роста. Николь будет наставником на первых порах. Все детали потом. Главное мое условие – стать опорой, помощником Николь во всем. При ее опыте это будет не так уж и сложно. Просто рядом должен быть друг. Настоящий. И это не простые слова. Мир не так прост, как может показаться.

Рядом всегда должны быть надежные люди, которые прикроют спину. Мне кажется, вы как раз из таких. Я редко ошибаюсь. Практически никогда…

Я предлагаю вам интересную, обеспеченную жизнь, где энергии, куража и смелости вам придется тратить не менее, чем в вашем цирке. И это надолго. До скончания ваших дней. Подумайте о моем предложении. У вас всего несколько дней…

Пашка в очередной раз появился на пятнадцатой палубе, едва только закончилось финальное шоу. Он даже не пошел ужинать. Рогожин с удивлением проводил спешащего Пашку. Неужто «разговелся»? Но когда успел, с кем? Пашка настолько был сосредоточен и погружен в свои мысли, что даже не ответил на его вопрос: «Куда?» Роджер лишь пожал плечами…

Николь в отдалении читала книгу, сидя в шезлонге. Сегодня на ней был брючный костюм, который подчеркивал ее безукоризненную фигуру. Она периодически поглядывала на мужа, тихо беседующего с Пашкой. Те находились у парапета и «говорили за жизнь». Гремяцкий исподволь, как опытный разведчик, выуживал из Пашки необходимую ему информацию. Тот, удивляясь самому себе, безвольно выкладывал все как на духу, даже самое сокровенное. Петр Аркадьевич неторопливо рисовал картины будущей Пашкиной жизни в Америке. Тот кивал, внутренне сопротивляясь и отвергая самые заманчивые перспективы. Перед глазами стояли мать, отчим, Воробьевы горы, Москва-река, какие-то простые картинки, которые заслоняли американские небоскребы, сытую богатую жизнь. Новая, которую так красочно обрисовывал Гремяцкий, по сравнению с Пашкиной жизнью сейчас казалась пресной и непрозрачной, как вода из лужи.

Гремяцкий сменил тему.

– Странная штука математика! А того более, скажу я вам, – жизнь! – Петр Аркадьевич в предвкушении озорно сверкнул глазами и потер ладонью о ладонь, – Ответьте мне на вопрос, милостивый государь! Он, решительно, простой. Надеюсь, вашего советского образования достаточно, чтобы посчитать нехитрые цифры.

– Нашего, советского, вполне. Его системой теперь весь мир пользуется. В том числе и ваша Америка. – Пашка с нескрываемым неудовольствием парировал выпад Гремяцкого.

– Ой ли? Спорное утверждение… – Он высокомерно усмехнулся. – Ну да ладно, не станем отвлекаться. Я вот о чем. Ответьте мне, мой юный друг, сколько сейчас лет Николь, если, когда мы встретились, я был ее старше вдвое? Мне сейчас шестьдесят. Так сколько ей?

– Математически – тридцать.

– Вот и не угадали! – Он потянулся к внутреннему карману, где под его сердцем грелась заветная фляжка с коньком. – Я же говорю, математика странная вещь!

Он отвинтил крышку и совершил глоток. Сделал это с показным удовольствием, вкушая напиток с паузой, прикрыв глаза. Сколько бы глотков Гремяцкий ни делал, Пашка никогда не видел и тени хмельной затуманенности в его глазах. Петр Аркадьевич посмаковал губами и качнул рукой, предваряя очередную фразу. Во фляжке утробно булькнуло.

– Начинайте считать! Мы встретились, когда ей было двадцать. Мне, соответственно – сорок. Я старше вдвое. Все верно?

– Пока да. – Пашка кивнул, еще не совсем понимая течение мысли Гремяцкого.

– Живем дальше. Ей тридцать, мне пятьдесят. Ей сорок, мне – шестьдесят. Понимаете – шестьдесят, но никак не восемьдесят! Когда ей исполнится пятьдесят лет, а это случится уже весьма скоро, мне, по логике вещей, должно быть сто, если я старше вдвое. А мне будет всего семьдесят! А? Каково? – Гремяцкий хохотнул и озорно подмигнул. – Выходит дело, Николь с каждым десятилетием взрослела, а я молодел. Именно этот факт и позволил мне на ней жениться. Когда мужчина вдвое старше избранницы, не каждый решится на подобный шаг. Если, конечно, не знать этого математического фокуса. Жизнь вносит свои коррективы в астрономическое течение времени. Она, подчас, так же мгновенно меняет и судьбы людей. Но! Напомню, все зависит от нашего выбора и решения. От умения и желания использовать шанс, который дается тебе. Мы своими руками меняем свою судьбу. Это и есть – Жизнь! Так помогите же ей! Возможно, вы стоите на пороге колоссальных изменений в вашей жизни. Смелее! Ваш выход, друг мой, Павел Павлович!..