Владимир Кулаков – Песочные часы арены (страница 34)

Вдруг она почувствовала, как кто-то ей что-то набросил на плечи. Она услышала голос старой вахтерши.

– Не надо, дочка, не смотри! Пошли внутрь, промокла вся, дрожишь вон! В наших краях говорят, что смотреть на осенние грозы нельзя – плохая примета! Не к радости. К долгой печали… Иди, прими горячий душ. Не будет сегодня больше никакого представления. Отменили. Иди, смой с себя чужую зависть и нападки Нечистого. Молитву прочитай против темных сил: «Домой иду, свое несу, чужого не беру! Одна шла, одна и пришла». Завтра в цирке выходной. Сходи в церкву, она рядом. Поставь свечи всем святым – там разберутся! Душа угомонится. Черные ангелы улетят. Ишь, как сегодня расходились! Иди с Богом! Хороший ты человек – по всему видно. Господь тебе испытания посылает. Так, видно, надо. По судьбе всё. Кого любят, того и испытывают. Иди…

Глава тридцать девятая

Из уставшего Пашкиного ума не выходил сегодняшний короткий телефонный разговор с мамой. Ее слова обожгли: «…Валентины больше нет. Вчера отпевали…»

«Тетя Валя, тетя Валя! Матушка Серафима! Как же так?..» – Пашка блуждал взглядом по стенкам каюты и не находил точки опоры. Порвалась какая-то тонкая ниточка, соединявшая его с отцом. С чем-то еще очень важным. Что-то закончилось, вдруг, неожиданно, ему неведомое, жившее до него и жившее еще недавно. Он понял, что чего-то больше не будет никогда…

Он вдруг почувствовал себя сиротой. Слезы сами собой потекли по щекам. Он не мог бы сейчас ответить, кого ему было больше жалко: себя или Серафиму. Тетю Валю…

Пашка сидел на высоком стуле у барной стойки и безучастно пялился в телевизор. Там шел футбол. Недалеко за столиком Роджер попивал настоящий шотландский виски, крепко заправленный льдом. Выбросив на рее свой веселый вымпел, он брал на абордаж очередную улыбчивую официантку. Подмигивая, посматривал на Жару. Тот совсем скис…

Пашка оглядел витрину с разнокалиберными цветастыми бутылками, сулившими рай, и неожиданно сделал заказ. Витька удивленно поднял брови. Пашке плеснули в стакан изрядную порцию бренди. Зная нелюбовь своего друга к крепким напиткам, Рогожин напрягся…

…Пашку рвало полночи до окончания желудочного сока. Отравление организма, толком не знавшего, что такое спиртное, сразило Пашку наповал, сломало, как спичку, и бросило на мокрую простынь каюты. Он стонал, охал, периодически мок под холодным душем. Внутри него то все проваливалось в бездну, и он, холодея, падал, как в подбитом вертолете, то взлетало к потолку. Каюта кружилась, он то и дело ударялся головой о стену. Цеплялся за уходящую жизнь, стонал и снова полз под воду в душ.

Встревоженный Витька несколько раз стучался в его дверь, но Пашка не открывал. Слыша затяжные стоны и вздохи, любопытные филиппинцы озорно поглядывали на озабоченного Рогожина с вопросом: «Роджер! Там секс?..» Грустный Веселый Роджер утвердительно кивал. А как это еще назовешь?..

Глава сороковая

Пашка не любил свою каюту. Он не страдал клаустрофобией, но из-за тесноты замкнутого пространства и физических перегрузок часто не мог заснуть. Стены плющили, потолок давил, вязкая непроницаемая чернота вползала в плоть и душу, селилась там, пугая и вызывая мурашки, пока утренний вскрик будильника не оканчивал эту пытку. Если бы не слабый плеск балластных цистерн в качку этажом ниже, можно было сдохнуть или сойти с ума от давящего на психику ощущения потери зрения, пространства и нереальности происходящего. Пашке казалось, что он все время живет в каком-то огромном тазу, где постоянно плещется вода или кто-то где-то забыл закрыть краны. Прав Витька – консервная банка, набитая людьми…

В самом начале при распределении жилья кому-то повезло больше, кому-то меньше. Семейных поселили в двухместные, так называемые офицерские каюты. Их соседями были офицеры корабля. У таких цирковых были даже круглые окна с видом на океан.

Одиночкам, холостякам, таким как Пашка и Витька, повезло меньше. Они жили ниже ватерлинии. Соседями были в основном филиппинцы и индонезийцы, которых было что тех заклепок в остове судна. Эти смуглолицые темпераментные ребята работали уборщиками, официантами, продавцами, стюардами, даже крупье в казино. Все они проживали одинаково в таких же персональных «могилах». Длинный коридор их этажа Роджер назвал – «Ваганьково»…

В моменты изнуряющей бессонницы Пашка выбирался из постели и, шатающийся от усталости, шел на пятнадцатую палубу отдышаться. Это было единственным спасением. Замкнутость бытия, одиночество и монотонность выступлений отупляли, вгоняли в депрессию, лишали воли. Он дошел до предела. Двенадцать тяжелейших шоу в неделю при одном выходном сжирали физические и моральные возможности организма. Не помогали ни плотные завтраки с обедами и ужинами, ни морские моционы, ни спортзал, где Пашка пытался помирить физику с психикой, остервенело подкачиваясь на тренажерах. Его мышечный рельеф стал более выразительным – он подсох, окреп. С «умерщвлением плоти» он разобрался. Но появилось ощущение, что тех самых извилин, про которые так любил говорить его дядя Веня, заметно поубавилось. Пашка таял. Как свеча. В глазах появилось равнодушие, безысходность. Пустота. Соображать он стал туго, лениво, заторможенно. Автоматика постоянных выступлений, одних и тех же маршрутов в замкнутом пространстве корабля с алгоритмом ежедневных однообразных действий отключила «ручное управление», подменила мозг, перейдя на автопилот рефлексов: «семьдесят пять шагов по прямой, поворот направо, десять шагов вверх, лифт, кнопка, укол в перепонки дзинькающего сигнала остановки на нужном этаже, пятьдесят метров по прямой, налево, направо, налево, направо… Где лево? Где право? Где я?..» Время остановилось, замкнулось на самое себя и стало квадратным…

После работы Пашка даже не пошел ужинать. Ни о какой подкачке в спортзале сегодня не могло быть и речи. Быть бы живу. Сил оставалось только добрести до «могилы». Сегодня он был выпотрошен до основания. Бывают такие дни, когда энергия вытекает из тебя, как кровь из распоротой аорты. Сегодняшних два шоу дались той самой кровью. В прямом смысле. После второго спектакля она шла носом. Даже не шла – бежала, лилась…

Пашка, не раздеваясь, плюхнулся на кровать и, не выключая света, прикрыл глаза. Жизнь на корабле продолжалась без его участия. Мимо его каюты с громким смехом прошли горластые филиппинцы. Корабль продолжал свой путь, покачиваясь на заметной волне. Пашка провалился в убаюкивающий ритм легкой качки…

Проснулся он неожиданно, словно кто-то толкнул в бок. Глянул на часы, время приближалось к полуночи. Его каземат сегодня давил со всех сторон какой-то тоской и безысходностью. Неудержимо захотелось на воздух, на волю. До часу ночи «стаффам» разрешалось пользоваться некоторыми пассажирскими маршрутами. «Надо срочно продышаться!..»

…Он сделал шаг из выхода на свою любимую пятнадцатую палубу и… Это даже трудно описать, что означало это «и». Палубы не было. Стояла непроницаемая океанская ночь. Такая темнота была только в его каюте, когда он гасил свет. Звезд, которыми он периодически любовался, сегодня не было и в помине. Густой черный туман сожрал корабль, предметы, вселенную. Он вытянул руку – она исчезла. Чернота была плотной, вязкой, как старая слежавшаяся вата. Дышать этой чернотой было трудно. Легкие посвистывали и с трудом посылали в кровь добытый кислород. Неожиданно стало прохладно, тело покрылось какой-то незнакомой липкой испариной. Раструбы корабельных громкоговорителей металлическими плоскими голосами выдавливали из себя джаз. Звуки то улетали куда-то за невидимую корму корабля, то неожиданно возвращались, крича прямо в барабанные перепонки. В такие моменты Пашка закрывал уши руками, боясь оглохнуть. «Я что, схожу с ума или мне это снится? Я сейчас проснусь, я сейчас проснусь!..» – Он куснул запястье – больно…

Пашка крутил головой, таращил глаза, но, как ни напрягался, ничего не видел. Единственное – зеленым размытым пятном в метре от него светилась аварийная табличка «Exit».

Вдруг из этой пелены появился лик Джессики. Она то отдалялась, то приближалась, словно желала обнять его. Лицо страдальческое, с глазами, полными ужаса и мольбы: «Pasha, Paul! Help me! Please, help!..»

Пашка co вскинутыми руками сделал шаг навстречу, лик пропал. Воющим джазом резануло по ушам. Он схватился за голову, чтобы не оглохнуть. Из мутной черноты выплыло красивое лицо молодой женщины. «Мама!» – Пашка протянул руки. Нет, не мама, но что-то непередаваемо родное. Ее голос и улыбка обещали, что все будет хорошо, нужно просто потерпеть… В голове зазвучал еще чей-то голос, тоже до боли знакомый, но никогда ранее не слышимый, очень похожий на Пашкин: «Мама, мамочка! Как же мне не хватает тебя! Нет твоих рук, нет точки опоры, как тогда, в детстве, когда мне было много раз страшно во сне и наяву! Каждый раз твои руки были спасением! Ты гладила волосы и говорила, что все пройдет, все страхи исчезнут, растворятся, вот только солнышко выглянет… Нужно просто потерпеть…» Отец!..

Выплыл из тумана фарфоровый бледный лик в черном: «Ты так молод! На плечах еще ничего не висит спудом, кроме ангелов. Жизнь твоя только начинается. Постарайся, душа моя, не совершать ошибок, на исправление которых может не хватить времени…» – Зеленью глаз по глазам, словно лучом маяка. Пашка едва не ослеп. Стоял парализованный, с каким-то восторженным страхом и трепетом внутри, боясь сделать шаг. «Господи!..»