Владимир Крупин – Живая вода (страница 7)
— Да еще три никто не брал. Шесть.
Деляров рысцой вернулся. Кирпиков уже сидел, немного клонясь вперед и влево. Сердце напоминало о себе. И он старался не сердить его. Деляров проявил интерес:
— Покалывает?
«Не будешь пить», — подумал он.
— Вы знаете, у меня был оригинальный начальник. Когда прощался, то говорил: пока живи. Это у него была такая шутка. Ну вот, как пожелали: каберне.
— На вшивость проверял? — спросил Кирпиков.
Он снял красный колпачок, потревожил пробку. Ее вдруг с силой выбило изнутри, и резкая пенистая струя вырвала бутылку из рук. Бутылка срикошетила о забор, потом, шипя, улетела на афанасьевскую сопредельную усадьбу. Вторую бутылку Кирпиков открывал с любопытством. Повторилась та же история, только бутылка усвистала к небесам и больше не вернулась, наверно, стала естественным спутником Земли.
Деляров мгновенно сносился за третьей. Но открывал ее сам. И хотя осторожно стравливал набродивший виноградный дух, все-таки половину вышипело, Кирпиков отпил, сплюнул, еще отпил. Еще сплюнул.
— Как вы метко выразились: на вшивость, — вздохнул, отдышавшись, Деляров. — Богат русский язык, но как встретишься с ним тет на тет…
— А ты не встречайся, — сказал Кирпиков. — Такой квас в жару хорошо. Вали еще за одной. Протрясись для пользы дела.
— Все свидетели! — закричал в магазине Деляров. — Он пьет!
— Разве это питье? — разочаровала его Оксана. — Водки ему втакарьте, все вам спасибо скажут. Ишь хочет выгородиться.
На одворице повторилась та же история. В этот раз Кирпиков угостил мерина. Мерин пошлепал губами.
— Удивительное воспитание! — восхитился Деляров. — А если бы вы поднесли смертельное питье, принял бы? Я, вы знаете, к тому, что мой начальник часто вспоминал, как царь, например, подзывает кого-то и дает выпить чашу. И тот знает, что там яд, и все же пьет. Конечно, сейчас другое, в наше время смертность сведена к нулю.
— Ты что, умирать не собираешься?
— Очень невежливо напоминать об этом.
Кирпиков посмотрел и душевно сказал:
— Я по-хорошему, не обижайся. Знаешь, взял бы ты да брякнул бы по прилавку: подходи, пей, знай Делярова! И на поминки бы не оставлял.
— И никого бы этим не удивил.
— Ты и так уж удивляешь, бегаешь, задницей трясешь. Зря: от смерти не убежишь, еще ни у кого не получалось!..
— Я убегаю не от смерти, а от инфаркта. Сейчас люди возвращаются к земле, и я вернулся. — Деляров помочил в вине язык. — Да, вы знаете, букет далеко отстает. Хотя виноградные вина потребляют долгожители. Они хорошее пьют сами, а сюда — что останется.
— У меня собака взаперти сидит, никому не показывал, сырым мясом кормлю, — сообщил Кирпиков.
— Кобель или девочка? — спросил Деляров. — И что же?..
— С жеребенка. Башку откусывает в один присест. На волю рвется. Скоро дверь прогрызет. Я боюсь, ты побежишь, а она за тобой.
— Вы шутите?
— Я-то шучу, а она и не облизнется.
Бутылка, неудачно запущенная, потревожила Афоню. Бутылка дошипела возле него. Он вгляделся — на свежей пашне деляровского огорода гуляли грачи. Вот это мило и здорово! А ему он думает одворицу пахать? Но как спросишь? Это же верх невежливости — помешать выпивке.
Даже допустим, думал Афоня, что огород ему сегодня не вспашут, это пусть, но вот что обидно: Кирпиков сел выпивать с Деляровым, а давно ли с ним, с Афоней, не захотел.
Целый ящик каберне привез на перевернутой бороне Деляров. Он бодренько приматюгивался на мерина. «На всю ночь загужуют», — понял Афоня. Спасение было в одном — помочь выпить и умыкнуть пахаря. Небрежно любуясь вечерней зарей, Афоня стал прогуливаться по одворице, и, конечно, был окликнут.
— А я вас сразу-то и не заметил, — застеснялся он. — Че, маленько сели отдохнуть?
— По случаю аграрного события, — объяснил Деляров.
— Надо, надо.
— Садись, Афоня, — сказал Кирпиков.
— Да что вы, ребята, что вы, я так просто, выйду, думаю, покурю…
Отказ был обрядом, который хотя бы на скорую руку, но надлежало выполнить.
— Давай-давай, — велел Кирпиков.
— То есть, конечно, логично, — пригласил Деляров.
— Эх! — крякнул Афоня, соглашаясь. — : Дураков в больнице лечат, а умных об забор калечат.
Через полчаса Афоня опрастывал уже четвертую бутылку, удивляясь слабости питья, негодуя за это почему-то на грузин, хотя каберне было молдавское.
— Неужели так и пьют? И не косеют? А пить да не косеть — так зачем пить? Парни, давайте остатки, пойду на водку менять.
— Меняй! — кричал Деляров, напившийся из жалости к потраченным деньгам. — Тару и нетто меняем на брутто!
А Кирпиков уже давно не пил. Морщась, он вздрагивал от шлепков Афони по спине. «Вот был мне звонок, — думал он, — и я хотел начать жить сначала, а ничего не получается, и если это никому не нужно, то у меня ничего не выйдет. Они рады, что я готов выпить, и всем лучше, что я буду как прежде, хотя прежде мне было плохо. Они отделывались от меня бутылкой, это была плата, а того, кому платят, всегда ставят ниже себя. Ведь дело не в питье, дело в унижении. Как выносили мне на крыльцо стакан, луковицу. «Спасибо вам, Александр Иваныч». Как я выпивал, шутил шутки, и вслед мне: «Ты к кому теперь, Сашка?»
Афоня сходил домой и вернулся победителем. Деляров пытался встать на голову, так как по режиму пришел час тренировки кровообращения.
— Светленькой!
— Не буду, Афоня. — Кирпиков отвел стакан.
— Лишаетесь права голоса! — снизу вверх крикнул Деляров. — Без права переписки!
— Афоня, — спросил Кирпиков, — ты купил бы мебель за три тысячи рублей?
— А кто сомневается?
— Да я.
— Хошь, — сказал Афоня, — мешок денег покажу?
— Покажи.
— Выпей, тогда покажу.
— Не буду.
— Слышь, — сказал Афоня Делярову, — брось физкультуру. Сашка не пьет, в умные записался.
Деляров встал на ноги.
— Попрошу документы, — приказал он Кирпикову и отработанным жестом протянул руку. — Попрошу. — В сумерках рубиновым светом горела багровая лысина. — Три раза не повторяю. — Лицо Делярова краснело теперь уже от усердия. — Попрошу. Разговаривать будем в другом месте.
— Со стороны кто бы зафотографировал, — сказал Кирпиков.
— Александр Иванович! — вдруг узнал его Деляров. — Мы в расчете? Попрошу расписку. В счет угощения занесите осеннюю уборку. Подпись, число. Печать необязательна.
— Так и не выпьешь? — спросил Афоня.
— Время не теряй. — Кирпиков пошел к мерину, разобрал вожжи.
— Меня спасет природа, меня оживит земля, — бормотал Деляров, садясь на борону. Хорошо, что борона оказалась книзу зубьями.
— Простынешь, — предупредил Кирпиков.
— Не вижу смысла, — отвечал Деляров.
Он засыпал. Грезилась ему широкая пойма реки, и вся — его. И идет он, Деляров Леонтий Петрович, вдоль редиски, капусты, укропа, хрена, урюка и огурцов и включает на грядках цену: 2 руб., 3 руб., 5 руб., 10, 16, 32, 700, 800 и так далее в накопительной прогрессии. Идет он, солнце светит, и уже грядок не видно, сплошные цифры, сплошные нули. «В очередь! — говорит Деляров. — В чем дело? По одному. Указываю пункты быстрого прохождения для вашей пользы: фамилия, инициалы, происхождение, род — занятий. Начинаем. Кто? Картошка. Род занятий? Картошка. Происхождение? Из-за границы. В землю! Следующий! Картошка! Происхождение? Из картошки. В землю! Следующий! Картошка! Туда же! Следующий!»
Все кружилось, туманилось в сознании Делярова. Он командовал, а на самом деле покоился на холодной, губительной для здоровья весенней земле, именно той, которая должна была спасти его.