Владимир Кремин – Укус (страница 2)
В скором времени случилась и эта охота на лося, приведшая к столь трагичному повороту в жизни всего семейства. Волк не впервые сталкивался с таежным, длинноногим скороходом, всегда спокойным и выдержанным в своих устремлениях. Но то бывало зимой, когда одолевавший голод порой вынуждал идти на риск, а сейчас лишь начало осени. В это благодатное, солнечное время сохатые покидали болота и уходили в сосновые боры на грибы. К тому же сбивало с толку хитроумное поведение лося. Обычно они принимали бой сразу, лишь отойдя в удобное для защиты место и непременно чувствуя, что схватки не избежать. На этот раз старый, мудреный опытом лось все же уходил от прямой стычки, однако не спешил и не помышлял отрываться. Хищник же терпеливо искал удобного случая, но его все не было, а гонка затягивалась и томила…
Какое-то время следом шла волчица в надежде на удачный, быстрый исход, опыт и силу своего партнера. Однако вскоре повернула обратно, оставив преследование.
Малыши ненадолго оставались одни, но все же и при коротких отлучках они не смели покидать столь не приспособленное для игрищ убежище. Наказ был строг, а ослушника непременно ждала легкая, но действенная трепка. Таков был порядок, которому учили с раннего шаловливого детства. Этого требовала суровая волчья жизнь, полная лишений, тревог и терпения. Не приучишь – смерть. Только осторожность и повседневная борьба помогают хищнику выжить, а призвание матери – учить малышей столь нелегкой науке.
Волчица спешила к логову и, словно повинуясь чьей-то воле, усиливала и ускоряла свой бег. Есть в сокрытых глубинах каждой материнской души предчувствие беды, грозящей ближнему, в те роковые минуты, когда она действительно приходит. Незримой нитью передается тревога от матери к детенышу, от сердца к сердцу, сосет точащей болью, обостряясь порой до нестерпимого желания увидеться, убедиться в благополучии ближних, вновь обрести счастливую уверенность и покой.
Теперь, в смутной надежде на удачу, волк преследовал жертву один.
Новое жилище, устроенное наскоро на остаток осени, было даже просторнее прежнего, хотя в уюте и скрытности сильно уступало. Зима вот-вот, а там волки объединятся в стаю; так проще пережить суровые нападки безжалостной стужи, легче кормиться и едва вставшим на ноги молодым, малоопытным, но задиристым щенкам. Брать первые суровые уроки жизни и, оттачивая мастерство, терпеть сообща, страдать и мучиться от ран, пировать над телом убитого животного, не сумевшего на этот раз постоять за себя в неумолимой и неотступной схватке с природой.
Приваленная сухим валежником и свежим облетом многоцветной листвы, среди пучков однообразного ивняка нора оставалась невидимой и едва не ускользнула от зорких глаз заботливой волчицы. Ее и выбрали… Ухоженное жилище стало сухим и теплым, приветливым и уютным в пору дождей и непогоды, а особенно при встрече родителей, вернувшихся со свежей добычей. То были пушистые птицы, причем самые разнообразные, мелкие полуживые мышки либо старый, измученный бегами заяц, а то просто – молодой и глупый.
Отгорела разноцветием теплая и короткая осень. И вот уже ее поздняя неприветливая пора, срывая желто-оранжевые шали с лиственных деревьев, бросала их к подножью вечнозеленых, снимала головной убор, прощаясь на долгую холодную зиму.
Посветлел горизонт. Заголубело небо. Прозрачней стала лесная ширь, яснее даль. Вот и наступил тот страшный судный день, события которого поведут нас по тайным, тенистым тропам сострадания, любви и ненависти к ближнему, нетерпимости к злу с которым мы сталкиваемся на протяжении всей нашей жизни, зачастую не задумываясь и не задавая себе вопрос: «А будет ли ему конец?»
И порой сами же, не замечая того, роняем из своих ладоней в благодатную почву семя зла, давая ему верный шанс взрасти и дать потомство… С чувством исполненного долга веем по ветру жизни порожденное нами же. А разлетевшееся станет тем же способом ранить и бередить чистые, доверчивые сердца. Пусть бросивший семя и знает о неотвратимости расплаты, но задумайтесь!..
Причиной тому могло быть сострадание; оно же достойно прощения…
В тот злосчастный тревожный день, оставленные одни, резвясь и играя, волчата, незаметно и неосторожно увлекшись, выбрались из темного укрытия. Кубарем катались у самого входа, их одолевало буйство и азарт. Беззаботно и легко повизгивая, они барахтались, боролись и в счастливой суете попросту не замечали того, что происходило окрест. Под мягкое, едва слышное ворчание глаза щенков лучились озорными желто-зелеными огоньками. В их юных душах резвилась и рвалась наружу любовь к ближнему, родному, радуясь жизни, теплу и свету. Счастливое детство, чье бы оно ни было, походит на солнышко над полем: оно согревает, любит, учит, дарит и корит, всегда оставаясь в свидетелях…
Что привело сюда рысь? Может, след, может, голод или шум и громкая возня волчат, а может, могучая кошка, прогуливаясь, случайно набрела на малышей? И то и другое осталось загадкой.
Волчица застала рысь возле норы. Все трое детенышей были задавлены и лежали ничком, разбросав еще не окрепшие тонкие лапки по сторонам, кому как довелось. Старший, весельчак и задира, каким помнила его мать, встретил ее горьким оскалом с широко раскрытыми, остекленело-мутными, погасшими глазами, словно жалуясь на жуткий смертный страх, унесший безвозвратно их невинные жизни. Мертвые, они молчали у ног разъяренной матери…
Долгая и жестокая схватка походила на ураган, пронесшийся в пустыне, на шквал обрушившейся безудержной и слепой ненависти, столь внезапно настигший обоих, без жалости и надежды на отступление. Рысь уходила окровавленная и до неузнаваемости потрепанная, сильно припадая на левую переднюю лапу. Перекушенная, она почти висела, болью напоминая о себе при любом неловком движении. Шерсть гордой и независимой лесной красавицы уже не отливала, как прежде, удивительным серо-дымчатым серебром при каждом ее мягком и плавном движении. Хищница слабела, теряя силы и надежду добраться поскорее до безопасного укромного места, где можно отлежаться, зализать раны, стирая запекшуюся кровь с окровавленной пасти, и устало забыться сном.
Порванное в клочья ухо непрестанно сочило алой липкой кровью: рана была настоль серьезна, что измотанная схваткой рысь то и дело мотала головой в тщетной надежде избавиться от стойкой неотвязной боли, перемежавшейся со слабостью, сковавшей и овладевшей ею всецело. Преодолевая смертельную усталость, спешно следуя природному инстинкту самосохранения, она удалялась от места схватки. Светлого времени суток оставалось мало, а случайная встреча с любым хищником пугала ее. Тут и под кроной дерева не укрыться. Слабеющий дух рыси подчинен был лишь одному насущному желанию: обрести покой, былую свежесть и силы.
Остро и настораживающе резанул знакомый, но чужой запах. Рысь обернулась и пружинисто из последних сил отпрянула в сторону. Инстинкт самозащиты тут же привел ее в боевую готовность: уже не болела спина, не ныло ухо, а в груди, разрываясь на части, бесстрашно клокотало сердце бойца.
Могучий волк набросился сходу, но проскочил: верткая рысь все же сумела уйти от первого удара. Противник был силен, хотя и изрядно потрепан. Для него – это враг, безжалостный и злобный убийца семейства, его невинных волчат, которые лежат там, рядом с окровавленной матерью, навсегда застывшей в смертном порыве отмщения, безжалостной к врагу, но повергнутой им. Еще не оплаканная волком, она уже не узнает, что месть пришла и что еще долгие зимние ночи будет безудержно плакать тайга, разрывая на части простуженное холодом пространство, вторя надрывному вою одинокого бродяги, не нашедшего должного выхода неистовой злобе, неудержимым порывом вторгшейся в его душу тем страшным осенним днем.
А что же рысь?.. Убитая почти мгновенно от яростного напора нападавшего, она не дала ему полной физической и нервной разрядки, не высвободила от страданий и мук одинокого прозябания, без сородичей, без стаи, без чьего-либо сочувственного участия от тоскливого полуночного воя, отчаянного и надрывного, голодного плача от охватившей всецело безысходной тоски…
Злость, усиленная порывом безудержной мести и без того сурового лесного зверя, невольно превратила его в мохнатый и неугомонный комок отмщения всему, что неловко и неосторожно вставало на пути. Сил хватало даже при не желательных встречах с медведем. Косолапый, ко времени наедавший жир, негодовал на подобного наглеца, однако, измотанный и покусанный до неузнаваемости, с ревом бежал прочь от страшного серого чудовища, лишившего его столь изумительной возможности – сладко спать в зиму. Доставалось, разумеется, и наглецу – само собой, но за столь великую дерзость иной платит и дороже…
В пору холодов волк так и не смог объединиться со стаей. Все больше бродил один, не находя покоя даже среди своих. Избрав одиночество, он окончательно покинул стаю весной, не предприняв даже попытки обзавестись новой подругой и навсегда забыть прошлое.
Неведомая сила неумолимо гнала его вперед. И не на миг не угасала кровавая жажда неутолимой мести. В самый разгар зимы в одной из немногочисленных стай он насмерть задрал вожака и скрылся, не желая даже возглавить озадаченных сородичей, непобедимый, гордый и уверенный в своих силах одиночка. В любой схватке противник вдруг неожиданно представлялся ему той ненавистной злодейкой рысью, и вся ярость, бурлящая и клокочущая, подобно кипящей смоле, обрушивалась на несчастного.