Владимир Кремин – Расщелина (страница 2)

Павел понимал, что и сейчас мать не совсем откровенна с ним. Ее неизменно мучил давний страх, и это была даже не боязнь за сына и его будущее, нет – это была тревога иного рода… В истомленных терпением глазах больной и усталой женщины, не способной более хранить и скрывать секреты, он видел зреющую решимость: когда чаша терпения переполняется, переливая за край, и дух стремит облегчить себя признанием: «Чего она боится? – задавался вопросом сын. – Ведь он у нее единственный, никогда не предаст и до конца останется с ней. Какая тайна не дает ей покоя?» Не находя ответа, Павел продолжал ждать участливо и бережно обращаясь с больной женщиной, а мать, по-прежнему не доверяя никому свои тайны, хранила молчание.

Иногда, когда Павлу удавалось ускользнуть от разъяренного отца, он звал на помощь соседей или, случалось, даже дежуривших неподалеку жандармов. Пьянчугу забирали. К Василию применялись посильные меры воздействия, да и только. Но он все одно не унимался и после очередной попойки с дружками или в заведении, Павлу и Варваре доставалось еще больше: «Ты, что думаешь, я жандармов испугался? – кричал он на весь двор. – Да я пью с имя за одним столом!.. Дура ты, баба, дура!»

Позже и жандармы, такие же любители выпить, как на службе, так и вне ее, свыклись с неоднозначным поведением главы семьи и жизнь в доме Рагозиных неслась тем же бурливым потоком, руша и подмывая хрупкие берега надежды на спасение и покой.

Павел, будучи сообразительным парнем, конечно же понимал, что рано или поздно какая-либо перемена обязательно произойдет в их обездоленной семье; весь этот ужас и кошмар добром не кончится. К тому же, больная мать, которой врачи прописали покой, не могла более терпеть и сносить издевательства мужа; на глазах у сына она стала увядать и гаснуть. Те силы, что еще чудом оставались в измученном недвижимом теле, стали безвозвратно покидать ее…

Безмерно страдая, утешая и всячески беспокоясь за мать, Павел стал чаще обращаться к уездным врачам, искал их участия и помощи, но те, пожимая плечами, уверяли юношу в том, что со временем состояние нормализуется, нужен лишь покой и хорошее питание. С тем и другим конечно же были проблемы, которые в одиночку разрешить не удавалось, а все те люди, к кому приходилось обращаться, особого интереса к их судьбе не проявляли.

Единственным человеком старавшимся облегчить непосильные тяготы забот, свалившихся на юношу, стал учитель. Он часто приходил к ним в дом, и в меру своих сил наставлял парня и утешал больную женщину, нуждавшуюся в поддержке. Помогая Павлу в уходе за слабеющей матерью, он многое разъяснял юноше; учил видеть и понимать важное и главное в человеке, в чем самому Павлу, столкнувшемуся со сложной жизненной драмой, было бы не разобраться. Тщетные попытки педагога, разумно говорить с главой семьи, были попросту бессмысленны и кроме обоюдного неприятия, ничего за собой не имели. Эти два совершенно чуждых по убеждениям человека не в состоянии были договориться или поладить. Патологическая неспособность к здравомыслию не позволяла Василию понимать все чуждое устоям его психики. Он продолжал упорно добиваться желаемого признания от больной жены, а остальное его совершенно не интересовало.

Павел любил проводить время с учителем, особенно вне занятий, когда Сергей Николаевич приходил в их дом. Они говорили о жизни, об истории, о большом звездном небе, о любви, которая зарождается именно там и потом вечно живет в глубинах сердца. Учитель, видя блеск в глазах любознательного юноши, старался разъяснить ему те фундаментальные истины, на которых строится и формируется молодой пытливый ум подростка. Павлу было легко и интересно общение с добрым и рассудительным учителем, который во многом заменял ему отца. Чтобы хоть как-то облегчить тяжесть хлопот и страдания мальчишки, Сергей Николаевич успешно договорился с врачами губернской больницы, которые готовы были взять под присмотр его больную мать, для лечения. Туда и предстояло ее в скором времени перевезти, лишь только сойдет снег и встанет дорога. В весеннюю распутицу сотню верст таежными тропами не покрыть – большой риск и для больной, и для транспорта. И все же, несмотря на задержку, Павел радовался за мать и был благодарен учителю.

Лишь весна, наперекор всем ожиданиям, не торопила свой приход; то и дело падал новый снег и холод морозил окна. «И в лесу еще долго не сойдут сугробы, и не даст никакого покоя свирепый отец, и мало у него защитников, на которых он мог бы положиться в трудные томительные дни ожидания», – думалось Павлу в беспредельной тревоге за здоровье и покой матери. Очень хотелось ускорить неумолимое и упрямое течение времени, от которого зависела вся его жизнь. Но, казалось, еще медленнее стучали на стене старые поржавевшие с краев часы, еще дольше тянулись ночи и дни ожидания, еще безжалостней в тупой злобе становился отец, еще больше полнилось тревогой мальчишечье чуткое сердце, словно предчувствуя недобрые перемены.

Хмуро и лениво пробуждался под утро, невзрачный губернский городок, что затерялся на Северном Урале, в полузабытой людьми тайге. Всюду тихо и мрачно, словно осень и вот-вот зима.

Не особо торопил себя и люд; спешить некуда, а коли и находилась «петушиная душа», то редко. Да и та, мелькнет серой тенью среди покосившихся домов или в темном, неживом проулке, и исчезнет без суеты и шума, оставляя за собой лишь слегка порушенную гладь антрацитовых луж. Весна и все присущее ей, явно запаздывало, не желая радовать, и согревать первым теплом, не оттаявший до поры, промозглый от сыри городок. Кучер, что подвез, получил свою полтину, да в трактир, иные из которых и в утренние часы не запирались. И совсем уж было продрог человек в сером пальто, когда наконец-то отыскал дом за номером тридцать семь по Большой садовой: «Отчего только даются столь неверные названия улицам?» – мелькнула в его голове мысль, потому как сада окрест вовсе не было. Вокруг простота, серость да уныние мрачной провинции. За обломанным местами забором, с покосившейся на бок калиткой, стоял полуразвалившийся кривой дом.

«Если это строение можно назвать домом, в полном смысле этого слова, то пожалуй не помешает сделать попытку постучать в окно», – подумал человек, обходя сооружение со стороны прилегавшего проулка. Хотя едва, сквозь муть пожелтевшего от времени стекла, смог бы обитатель сего угрюмого жилища, разглядеть, а тем более узнать, раннего гостя. Человек постучал и замер, выжидая. Потом еще, и еще настойчивее…

Таившаяся всюду предрассветная тишина была нарушена, но тут же воцарилась вновь. «Похоже, что хозяина нет», – размышлял гость. Ждать у двери было не ловко; уже светало и кое-где из дворов выглядывали любопытные, заспанные людишки. Привлекать к себе внимание было ни к чему и человек, с явным раздражением, прошел в глубь грязного, неухоженного двора. Устроился, присев на старый, рассохшийся бочонок – стал ждать. Прошло около получаса. Было пасмурно и к большому неудовольствию заморосил мелкий, нудный и холодный дождь. Незнакомцу вдруг показалось, что в доме, вопреки его ожиданиям, все же, кто-то есть. Он прислушался, подошел ближе к двери и пнул ногой. В ответ возня; его услышали. С петель слетел крючок, будто хозяин стоял в прихожей и с нетерпением ждал стука. Столь мешавшая раннему гостю дверь, со скрипом отворилась.

Ну конечно, он узнал его сразу; тот же пухлый, нечесаный бородач, стоял перед ним с заспанной физиономией и что-то невнятное, недовольно бурчал себе под нос. Увидев съежившегося от сырости и холода мужчину, закутанного в серое, длинное пальто, он насторожился. Протер глаза и, глядя на гостя, выжидающе сощурился.

– Во! Мать честная! – наконец то промолвил хозяин, явно признав в мужчине давнего знакомца.

– Что и впускать уже не хочешь, моришь у двери? – с раздражением в голосе сказал человек в сером и, не дав опомниться, вошел сам, без приглашения. – Дверь запри, – только и услышал толстяк. Внутри его организма что-то тревожно заныло и напомнило о прошлом.

Сидор явно не ждал этого визита. Конечно же он узнал своего хозяина. Прошло уже почти шесть лет после их последней встречи, но столкнуться с ним сейчас, здесь – этого он никак не мог предвидеть. Потому и выглядел растерянно.

Перед ним предстал все тот же; бывший главарь их, в прошлом многочисленной, но распавшейся группы. Когда-то, к ней же, принадлежал и он сам. Тогда подельники, из осторожности, разбежались по норам, да малинам, кто-куда. Шершня взяли с поличным, на одной из квартирных краж в Самаре, а с ним и еще двоих фраеров. В то смутное время пришел конец и хваленому авторитету предводителя. Долгая отсидка в местах далеких вселяла надежную перспективу; не увидеться с ним никогда более. Сидор, в ту пору, будучи преемником Шершня, так именовали они вожака, попытался было собрать остатки разрозненной группы, но трусливое, обезглавленное ворье, из страха за собственные шкуры, расползлось по стране без остатка. Деваться некуда – уехал и Сидор, по пути прибрав за собой.

Здесь на Урале, у Анны, жилось спокойнее. Укрывался некоторое время от глаз жандармских урядников, сыщиков и ищеек всех мастей, которые были для него ненавистнее любой иной, как он сам считал, земной нечисти. Спустя год, убедившись, что все в округе выглядит спокойно, изредка, с опаской; якобы приехав к родственнице погостить, он стал показываться на городских улицах. Захаживал в трактиры и вновь, с тем же усердием, как и ранее в Самаре, стал проматывать, теперь уже не свои, а племянницы деньги.