Владимир Козин – Под стук копыт (страница 60)
Чемоданы увезли в драндулете домой — на задушевный двор Надии Макаровны. Сестра и брат остались вдвоем, в комнате, истоптанной силой небрежных событий.
— Лука, завтра принесешь извинения — запомни, извинения чистосердечные, — Елю, Табунову, Ваньке-Встаньке и помиришься с ними навсегда!
— Три кукиша: раз! два! три! Бачила? — быстро ответил Лука Максимович и поднялся с пола.
— Сделаешь!.. Или…
— Сделаю… стерва!
— Ступай поброди до утра, обдумай себя: почему ты до сей поры несоветский?
— Стараний много, а воздаяний мало!
— Для кого стараешься, Лука?
— Саня, сестреночка, чистоха моя сознательная, не томи ты меня, суету, запью от скорби, непотребно запью от скуки мучительной!
— Дурносон ты, Лука!
— Ну что прилипла, что ты прицепилась ко мне, убогому! Ты лучше себя обдумай, как дальше процветать станешь, красавица моя единоутробная! Цветешь для кого, дура грудастенькая?
— Замуж выхожу.
— Коллективом господу помолимся! Анархистка наглая!
— Буду женой Камбарова.
— Очам отемнение! Сделал предложение руки и сердца?
— Я сделала.
— Уму омрачение! А что погубитель невинности? Возликовал, чай, постыдный?
— Любезно пока отказался.
— Сволочь!
— Нет, будет по-моему.
— А после — слезы?
— Пойди освежись, Лука, ты мне здорово надоел.
— Почему же от брачного счастья отказался Камбарчик твой непослушливый?
— Путешествовать хочет.
— Олух царя небесного! По каким окаянным государствам блудить мечтает?
— Я с ним поеду.
— Разлучитель! Смутьян! Не позволю! Рукам трясение! Не будет сего, срамница, влюбилась в бездомного, безумного, беспортошного, в прессу, прости господи! Сиди, Санька, жди, нрав мой ты знаешь, лют я, во злобе нелеп, я его приволоку — Камбарчонка шалого, женю на тебе тут же, и жить здесь будете душа в душу!
Лука Самосад выскочил за дверь.
Провожали Настасью Степановну.
У ворот темнел драндулет, на нем стояла Настасья Степановна, взволнованно разводила белыми чуткими ручками и улыбалась всем.
Все мужчины — Табунов, Камбаров, Ель, Ванька-Встанька, — положив руки на плечи друг другу, плясали у драндулета мужскую сильную пляску дружбы — своеобычную, крепкую, сердечную пляску (прочное чувство сближенных здоровых плеч!), что издревле веселит дух многих народов; плясали истово, дружно, словно горячее тело — одно на восьми ногах; подпевали:
В ворота стукнули четко, звонко, словно копытом, и тоненько, заливчато, просительно заржал жеребенок. Табунов подбежал к воротам и приоткрыл.
Верхом, на плечах брата, въехала Александра Самосад; она сияла; сияя, ржала высоким, полным голоском, убедительно жеребячьим. Лука, приодетый, в белых просторных штанах, в белой рубахе, был осанист, налит осторожным спокойствием, — грудастый, строгий, прямой. Табунов осторожно снял с его неподвижных плеч Александру Максимовну, бережно поставил ее на землю и поклонился в пояс.
— Жар-птице от всего двора салам! Повернитесь ко мне хоть однажды лицом, а не святым задом! Аллах милостивый, милосердный, склони небывалую красавицу на брак со мною. Честное слово, решился бы, расписался, была не была!
— У жар-птички иная заноза! — задорно пропела Александра Самосад и метнулась к Камбарову.
Табунов уехал с Настасьей Степановной.
— Не стоит, нет, лучше я — одна!
— До конного двора — вдвоем!
Надия Вороная усадила Луку Самосада за стол, налила ему и Валентину Елю по стаканчику победительной-убедительной домашней настойки особого впечатления. Лука Максимович подобрел и завел с Елем беседу о гражданской войне. Надия Вороная, вскрикивая, обнимала Еля, смеялась, ужасалась: такой близкой была гроза воспоминаний Самосада.
Александра Самосад увела Камбарова за калиточку, в огород.
— Унесите меня!
— Куда?
— Просто несите, пока хватит сил! Пока не упадем!
— Я не хочу влюбляться.
— Ну, один раз!
Камбаров унес Александру Максимовну к последним, предпустынным тополям. За ними таилась призрачная речка; вода была лишь в донных ямах, речоночка чуть слезилась меж сухих камней.
— Выдохся! — прошептал Камбаров, опустил на песок Александру Максимовну и сел рядом, у немой речки.
— Я поцелую тебя, отдыхай! — сказала девушка. — Не бойся, Камбарчик, я не тигра, клянусь.
— Простите, Александра Максимовна, влюбляться некогда мне.
— Ну не влюбляйся, просто лежи и люби меня!
— Мысли моей некогда любить вас.
— Ты люби не думая.
— Нет, вы странная. Я мыслю, следовательно — живу: все человечество — во мне!
— Бедовый какой! — Александра Самосад уверенно погладила Камбарова по крепкочерной вздыбленной голове. — Успокойся, черпепький, разве я требую, чтобы ты сходил с ума?
— Есть ли у вас склонность воображать, Александра Максимовна? Вы представляете себе, как мало, — изнемогая в ямах своей предыстории, — успело сделать человечество, как много совершенств должны добиться мы? Виктор Табунов отлично знает древнюю историю Востока…
— Плевала я на Виктора Табунова!
— Так нельзя. Можно не любить, но нельзя не уважать тех, кто знает и не устает познавать: это страсть, следовательно — сила! Мы побеждаем разными силами — и знанием, героизмом познания.
— Я знаю, ты умный, мой Кара Камбаров, но нужен и отдых от ума.
— Это невозможно. Я оцениваю себя, всех людей, чего мы еще не сделали, что они еще не совершили. Требовательность чрезвычайная, конечно, но исторически разумная. Всеобщая отсталость человечества необычайна; за пять или семь тысяч лет своей грамотности человечество столько сражалось и губило ценностей, что, честно сказать, оно человечно не жило еще, постоянно, страстно, стойко не развивалось; мало познало, изобрело, маловато создало. Мы предисловие, предыстория подлинности человечества! Ничтожную душу это может смутить, сильную, несытую душу обогатит. Всякий день я хочу познавать, мыслить, отвергать, мечтать, творить. Утверждать, разнообразно развиваться. Влюбляться некогда мне, Александра Максимовна! Любить — не люблю, ни одну женщину! Бывают, признаюсь, предрассветные помыслы, бывают и избываются.
— Очень хорошо, лежи, познавай, а я тебя буду целовать!
— Но я не глинобитный!