Владимир Козин – Под стук копыт (страница 3)

Стремительность его движений и благородная удлиненность статей создали вокруг его имени почтительную славу. Легкие ноги Дик Аяка разнесли эту славу по всему Туркменистану. Его сравнивали с птицей, с ветром, с молнией, поражающей блеском своей быстроты. Говорили, что у него сорок ног и сорок сердец.

Дик Аяк был проворен и смел. Серая масть. На лбу отметина таланта. Ахалтекинец чистой крови, представитель породы длинных линий — лошади солнца и прыжка, лошади древней и самобытной, как музыка Туркмении. Как легенда, она дошла до нас от забытых времен.

Оазис праздновал первый день мая. Были скачки. Ишачьи — с участием в качестве жокеев бедняцких детей — и конские, на которых состязались питомцы байских колодцев. Ишаки скакали не очень резво, но с воодушевлением. Длинная их вереница, завесившись пылью, нестройно вздымала зады. Мальчишки кричали. Старики говорили: «Тамаша!» [1] — и сдержанно улыбались.

Первым прискакал сынишка Аллаяра Сапара. Председателя колхоза насмешливо поздравили. Грустный старичок Бакэ, любитель лошадей и русских самоваров, сказал, перебирая нанизанные на ремешок ключи:

— Когда скачут несколько ослов, один всегда будет первым.

Аллаяр Сапар вытер ладонью счастливое лицо сына. Пока он обдумывал достойный ответ, началось главное. Седобородые судьи сели напротив бугра с белым флажком, означающим финиш. Всадники, открывая коням дыхание, один за другим проехали перед судьями. Последним ехал горбатый тренер — чапарман — Нур Айли на Дик Аяке. Конь шел коротким галопом. Голова его касалась груди. Он нес жокея сдержанным махом длинных ног. Конь был прекрасен, как могут быть прекрасны сила, легкость и страсть в едином движении. Зрители закричали: «Да здравствует!» Кака-бай, окаменев от гордости, чуть улыбался.

После скачек председатель колхоза долго стоял в стороне от толпы, прославлявшей непобедимого. Нур Айли — мастер быстроты! Перед финишем он так бросил коня вперед, что зрители сказали «ой» и остались с открытыми ртами. Судьи вскочили, когда Дик Аяк пронесся перед ними, оставляя за собой пыль и соперников. Такого копя — с древней кровью и легкого, как счастье, — нигде не найти!

Не раз вечерами в колхозе, в тени председательской кибитки, собирались лошадники — племя людей, несущих сквозь жизнь строгую и однообразную страсть к лошадям. Колхоз стоял на земле древней конской славы, хранившей истлевшие скелеты и легенды о конском мужестве. Лошадников в колхозе было немало. Они садились у кибитки председателя пли под теплой стеной конюшни, и начинался солидный и немирный разговор знатоков. Иногда разговоры становились острыми, как пламя вечерних костров. Колхоз приобретал ахалтекинских маток и мечтал о выдающемся жеребце.

Когда пыль состязаний осела на зеркальных хаузах, зрители собрались у чайханы Бакэ. Самовары кипели под тихим карагачом. Крона его была похожа на зеленое облако. Зрители пили чай и предавались воспоминаниям.

— Подумайте только, — сказал Бакэ, — пять фунтов геок-чая получил Кака-бай. Пять фунтов! И два шелковых халата… Золотая лошадь!

— Знаменитый копь, — подтвердил завистливый Кули Кама.

— Первый сорт, — сказал Бакэ, ставя на ковер чайники с лиловыми и оранжевыми розами.

— Этот чай — первый сорт?

— Лошадь — первый сорт!

Аллаяр Сапар, задумавшись, сидел в стороне. Кули Кама осторожно тронул председателя за рукав халата.

— Перед скачками я встретил Ходжу Баба Ишана. Он согласен, Аллаяр, продать нам буланую кобылу.

— Нам жеребец нужен! Чистой крови!

— Где пайдешь?

— Дик Аяк.

— Не наш Дик Аяк.

— Купим.

Колхозники взволновались. Дик Аяк! На таком коне действительно можно забыть и отца и мать. Но разве Кака-бай расстанется со своей славой?

— Не продаст! — с горькой убежденностью произнес Кули Кама.

— Будет наш! — уверенно сказал Аллаяр.

— Но, Аллаяр…

— Да!

Колхозники умолкли. К чайхане со своим сыном Додуром подошел Кака-бай.

Бай был весел. Он шел дородный, потный, налитый величием. Полы легкого халата отворачивались у его ног. За ним, презрительный и стройный, покачивался на каблуках Додур. Его белая папаха горделиво плыла вдоль зелени деревьев. Под кителем голубела рубаха, отороченная тесьмой. На плече лежали два призовых халата.

Угодливый Бакэ засеменил им навстречу.

— Салам аллейкум! — с утомленной важностью произнес Кака-бай и опустился на ковер.

— Ва-аллейкум салам! Ва-аллейкум салам!

Тотчас же Кули Кама подсел к Кака-баю.

Замечательных жеребцов видел я в своей жизни, — проникновенным голосом сказал Кули Кама. — Меле-Куша видел, Бек Назар Дора, Эверды Телеке видел. Твой Дик Аяк не уступает лучшим из лучших. Счастье иметь такого жеребца! Я был бы самым гордым человеком на свете, если бы владел только тенью твоего коня.

День блестяще кончался за буграми пустыни. Сады оазиса затягивались вечерней тишиной. Карагач вспыхнул, озаренный закатом.

— Сегодня праздник! — сказал Кака-бай.

— Да, Первое мая.

— Сегодня мой праздник! Бакэ, сделай плов на всех! — Кака-бай обвел рукой присутствующих. — Ради Дик Аяка ничего не жаль. Режь барана!

Стук копыт послышался за карагачом. Под веткою проплыло желтое пятно. Звякнул железный кол аркана. Раздался голос: «Стой, Дик Аяк!» — и юный колхозник Кули Тач закричал:

— Да здравствует Нур Айли!

Вошел чапарман.

Горб его почти не был заметен. Только впалая грудь и запрокинутая назад голова создавали впечатление изломанности. Широкие плечи были приподняты. Лицо — с такою законченностью линий, что казалось нарисованным.

Желтый платок стягивал голову. От платка и зеленой рубахи ложились на лицо голубоватые отсветы.

Чапарман поздоровался с колхозниками. Кули Кама сказал:

— Счастлива женщина, родившая героя!

— Спасибо. И Дик Аяк говорит всем «спасибо»!.. Он в полной исправности, хозяин. У него чистое дыхание.

Кака-бай пододвинул к Нур Айли свою пиалу с чаем. То же сделал председатель колхоза Аллаяр Сапар.

— Бакэ, чаю! — сказал Нур Айли и, поколебавшись, поднес к губам пиалу Кака-бая.

Кака-бай удовлетворенно прикрыл глаза, потом протянул руку, взял, не глядя, один из призовых халатов и бросил его на плечо чапармана.

Колхозники переглянулись. Бакэ прибежал с чайником. Кули Кама осторожно погладил свою худую бороденку.

— Хозяину такого коня, мудрому хозяину такого чапармана трудно не завидовать!

Кули Кама умел говорить приятные слова. Он льстил бескорыстно. Кака-бай покачивал головой, убаюканный этой сладчайшей музыкой. Аллаяр Сапар отсел с Нур Айли в сторону, осмотрел дарственный халат, ощупал голенища легких сапог тренера, повертел осеребренную рукоять его камчи и начал беседу.

Утро на колодце. В солнечной тишине скрин колодезного блока. Тени кибиток. Красные платья женщин.

Жены прилежно работали над конскими украшениями, когда из кибитки вышел сонный Кака-бай и зевнул.

— Чаю!

Легкая Ак Сона скользнула за чайником. Анна Джемал, сухая и ревнивая старуха, гордая положением матери единственного сына, поднялась навстречу Кака-баю. Обильное серебро свисало поверх ее грязной рубахи. Знаки прочного доверия — ключи от всех сундуков — неутомительно позвякивали. Взгляд старухи был боязлив и горяч.

— Как спал, отец Додура?

— Ерунда снилась, — произнес Кака-бай и, повернувшись к Ай Биби, долго смотрел на ее ноги. — Твои туфли во сне видел. Надел их и пошел по ковру.

— Дорога будет!

— Нет, — сказала Ай Биби, — туфли во сне видеть — замуж выйти!

Так начался черный день.

Сказав нечаянную дерзость, Ай Биби спряталась за спины толстой Наубад Гуль и Руби Гуль. Анна Джемал, звякнув нагрудным серебром, назвала девочку дурой. Кака-бай подумал: «Должно быть, еще раз женюсь!» И рассердился: «Когда же будет конец ожиданиям? Неужели покупать шестую?.. Тощие, жирные, старые, спелые! Второго сына родить не могут! Так всех овец и верблюдов придется обменять на жен».

Кака-бай поднялся и ударил Ай Биби ногой.

Нур Айли, покрыв Дик Аяка кошмой и подвязав ему торбочку с ячменем, подошел к кибиткам. Он видел, как Ай Биби опрокинулась, теряя барык[2], и уткнулась в несок.

— Все пропадите! Прочь! — крикнул Кака-бай и засопел.

Шестнадцатилетняя женщина поползла за кибитку.