Владимир Козин – Под стук копыт (страница 18)

Машина завернула и унеслась. У ворот стал слышен арык.

— Поедем по долине, — сказал Метелин шоферу, — жена тебя подождет.

— Пожалуйста, Михаил Павлович, только здесь дорога не очень.

Метелин не ответил. Соленый ручей блуждал по долине; шофер, склонившись рядом с директором, не отрывал от дороги усталых глаз. Холмы сдвигались, становились темней и прохладней. Машина налетела на камень, ее подбросило, шофер затормозил и взглянул на Метелина.

— Не видно было в пыли, — сказал Метелин. — Садись за руль, давай к конному двору.

Дежурный конюх был удивлен, но быстро оседлал директорского жеребца. Это был зверь вороной масти, страшного роста, резвости и силы. На него никто не отваживался садиться, даже Кулагин. Метелин надвинул плотнее кепку, подтянул повод, жеребец под ним взметнулся и исчез в пыли, в светлой ночи.

— Беспокоен стал Михаил Павлович, — слазал конюх.

— Горюет, — отозвался шофер.

Они покурили и поговорили о детях.

— У меня их пять, — сказал шофер, — старший на инженера учится, да вот мать умерла, молодую взял.

— У меня трое, и все девчонки!

Вокруг совхоза стояли холмогорья, покрытые выгоревшей травой. Холмы, небо в звездах и теплый запах земли. Ночь летела Метелину в лицо, жеребец, храпя, шел в гору. Метелин чувствовал под собой его огромное, могучее в движениях тело. Он осадил коня на вершине; конь ударил копытом, прислушался и стал.

За холмами лежала пустыня, из пустыни дул ветер. Метелин стоял на стременах под звездами, и ему казалось, он очень высоко, один в таком просторе, что становилось нестерпимо. Далеко внизу были рассеяны огни совхоза — вон у конного двора, у конторы, а тот, самый дальний, чуть подмигивает. Наверно, Кулагин отдыхает после пустыни с молодой женой.

Конь заходил под Метелиным, просясь с вершины куда-нибудь, все равно куда. Метелину тоже было все равно. Он пустил коня.

За холмами стояла ночь; конь мчался вкось по холму, споткнулся в суслиной норе, и если бы Метелин не был кавалеристом, он вылетел бы из седла метра на три вперед. На подтянутом поводе он спустился в узкую долину: ее сильно теснили холмогорья. Метелин крупной рысью поехал по дну долины, подымаясь вверх, к фисташковым зарослям, и за поворотом увидел огонь.

Над огнем поднялась тень, белый пес выкатился из ночи под ноги коню; долина запахла овцой.

Конь бил задом, стараясь попасть в пса. Метелин подъехал к костру. Высокий, пронзительный голос закричал на собаку.

От костра отделился старик и взял копя за повод. Конь переступал передними ногами и косил глазом на костер. Пламя костра розовым светом разливалось по его шее и бокам. Старик робким голосом сказал Метелину привет и прикоснулся рукой к стремени.

— Что ты делаешь здесь, старик? — спросил Метелин и огляделся.

Камыш стоял темной степой, к высокой крыше овчарни клонились звезды, в стороне сочилась вода.

— Я пастух, начальник, овцы спят, а моя старая голова не спит.

Метелину показалось, что старик вдруг стал еще старее, плечи его опустились, высокая папаха задрожала.

— Ты здесь один?

— Один. Слезай, чай есть.

— Чаю я выпью, — сказал Метелин и слез с седла. Конь, осторожно ступая, ушел за стариком.

Чай был крепкий и горячий. Метелин вытянул ноги на кошме и смотрел, как отблески костра замирают в темноте. Старик тихо возился с костром и раскладывал вокруг кумгана сухие веточки. Ночь молчала. Пес лежал в стороне от кошмы и смотрел на одиноких людей.

— Старик, — сказал Метелин, взглянув на согнутую спину и дырявый халат, — тебе, наверно, трудно ходить за овцами, скучно одному?

Пастух повернулся, лицо его чуть тронула улыбка, и в обманчивом свете костра Метелину показалось, что лицо старика совсем не старое.

— Овцам некуда торопиться… Хочешь, я сыграю, начальник, чтобы тебе не было скучно?

Он отодвинулся на край кошмы, и через минуту Метелин услышал простые и жалкие звуки пастушьей дудки.

Камыш стоял стеной, и одна метелка чуть покачивалась высоко в небе, окруженная звездами; костер потухал, конь за овчарней стукнул копытом. Старик играл что-то тихое и неспокойное; дудка его вздыхала; по лицу Метелина покатилась слеза; он стал торопливо пить холодный чай.

Старик перестал играть.

— Двадцать лет не плакал, — проговорил Метелин, — вот, отец, какие дела! Спасибо за дудку, не играй больше. У меня сынишка умер, Васька, три года было мальчишке.

— И у меня сыновья умирали, — сказал старик еле слышно, — пять сыновей умерло.

— Детей больше нет? Никого не осталось?

— Человеку нельзя без детей.

— Как же ты?

— Новых сделал, три сына растут.

— А пятеро, значит, погибли?

Старик рассказал Метелину о своих сыновьях. Один погиб от женщины, один от коня, один от своего ума, один от голода.

— Одного я убил сам, — спокойно сказал старик и вздохнул.

Метелин осмотрел старика с головы до ног: он был маленький и тощий.

С двумя старшими сыновьями, Рахманом и Аллаяром, старик некогда служил Илли Мирахуру Шир Непесу — самому умному баю в бурдалыкских степях. В тридцатом году Илли Мирахур-бай бежал со своими стадами в Афганистан, и Рахман бежал с ним. Аллаяр остался с отцом; во время несчастного бегства Илли Мирахура Аллаяр угнал его любимого жеребца. Жеребец поступил в колхоз, а через некоторое время Рахман вернулся за ним из Афганистана. Но Аллаяр уже был старшим конюхом при колхозном жеребце. Всю ночь братья пили чай и спорили, кто из них прав; на рассвете Рахман ударил Аллаяра палкой по голове и повел жеребца из конюшни. Долго скакали колхозники по его следам, а когда начали настигать, Рахман перерезал горло коню. Тогда старик прило жился из старого длинного ружья, из каких бьют джейранов, и убил сына.

— Конь мне был больше сыном, чем Рахман, — сказал старик.

Метелин взволнованно зевнул и поджал под себя ноги.

Третий сын старика, Курбан, был ловкий и хитрый парень, он все понимал и ничего не боялся. Дейхане звали его Курбан-жулик. Он служил батраком у Агахана-ростовщика. Агахана лишили прав. Курбан сказал ему: "Устрой поминки по усопшим родителям, хороший той, позови всех дейхан аула, и они будут говорить за тебя". Агахан устроил богатый той, дейхане хорошо поели, а утром Курбан сказал им: "Видали, какой Агахан богатый, надо отобрать у него воду и землю и выгнать из аула". Дейхане так и сделали. У Агахана от злости помутился разум, и он зарезал Курбана.

— Жаль его, — сказал старик, — самый веселый был из моих сыновей.

Ораз с дядей работал в колхозе. В то время некоторые колхозы были так плохи, что лошади их отвыкли от люцерны. Однажды летом по большой дороге ехали на машине начальники и у обвалившегося мостика увидели труп человека — он был наполовину голый и совсем тощий. Труп перевезли в город, доктор осмотрел его и сказал: "Умер от голода". Это был Ораз, ему исполнилось пятнадцать лет. Его колхоз был недалеко от афганской границы, и вскоре на границе поймали троих бежавших из этого колхоза; один бай, один ишан и табиб — знахарь. С ними поговорили как следует, они признались, что однажды схватили Ораза в джангилях, завязали ему рот и руки, опустили в сухой колодец и стали ждать, когда он умрет от голода. Ораз умер через четыре дня, и баи бросили его труп на большую дорогу: пусть думают, что люди умирают от голода в колхозах Туркмении.

Додур был тихим человеком и хорошим пастухом. Он встретился со смелой женщиной, ее звали Бал Саят. Девочкой ее продал Кака-баю двоюродный брат. Баю было восемьдесят лет или больше, и она играла вместе с его детьми, но однажды Кака-бай взял ее к себе на кошму. Бал Саят была испугана байской любовью, переоделась мальчиком и убежала. Она шла песками, встречая на пути стада джейранов и одичавших верблюдов, которые сами паслись в отдаленных углах пустыни, и обессилела в сыпучих буграх, когда ее подобрал караван, шедший в оазис с грузом каракулевых шкурок; плыла на каюке по Амударье и наконец достигла Чарджоу. Но и в Чарджоу было страшно, и Бал Сант осталась в одежде мальчика, чтобы ее не нашли. Есть ей было нечего, она за хлеб стала служить мальчишкой — бишарой — на побегушках у другого бая, ушла от него, таскала кирпичи, работала на хлопке, была пекарем, попала в пески, подпаском в каракулеводческий совхоз, и встретилась на колодце с Додуром. Бал Саят была веселая, приветливая с пастухами. Додур любил веселых мужчин и стал ее другом, пока она не упала с ишака, провалившегося в суслиную нору и не повредила себе ноги. Ее положили в больницу. Додур не оставил в одиночестве своего друга, ухаживал за ней, и она полюбила Додура, открылась ему в больнице, и Додур узнал, что его друг — женщина. Бал Саят поправилась, они женились и были так счастливы, как никто на этой недолгой земле. Но однажды Бал Саят заболела тифом и умерла. Сердце Додура не выдержало, он начал глотать терьяк, чтобы не помнить Бал Саят мертвой, высох, стал глупым и ушел куда-то далеко.

— Мне неизвестно куда, — устало закончил старик, ногой расшевелил угли и стал греть ладони над потухшим костром.

Зеленый рассвет вставал за холмами, на небе вырос черный камыш; у овчарни стал виден круп коня. Метелин простился со стариком и сел в седло. Жеребец застоялся и рвался вперед, но Метелин держал его.

На конном дворе уже наступило утро. Конюхи чистили лошадей и выбрасывали подстилку из окон конюшни. Слышался перестук копыт, звенели недоуздки, от свежих куч навоза струйками подымался пар, пахло русской деревней.