Владимир Кожедеев – Приключения коллежского асессора Мышкина и кота Генри (страница 1)

Владимир Кожедеев

Приключения коллежского асессора Мышкина и кота Генри

Глава 1

Сентябрь 1824 года вошёл в Санкт-Петербург не как осень, а как заботливый гробовщик — с сырым бархатом туч, запахом ладана от гниющей Невы и меланхолией, которую разливали по уличным фонарям вместе с конопляным маслом. Город чихал, кутался в шинели и откровенно недолюбливал жизнь. Именно в такой промозглый вторник коллежский асессор Иван Андреевич Мышкин, слывший в сыскной полиции человеком, способным учуять подделку за три квартала, потерял свой завтрак.

Бутерброд с холодной телятиной и хреном, предусмотрительно оставленный на ночь на дубовом бюро, бесследно исчез. Даже масляного пятна не осталось — только крошечная лужица уксуса, которой там быть не могло. Мышкин нюхнул. Уксус пах жасмином.

На подоконнике, свернувшись калачиком, спал рыжий кот Генри — знаменитость всей Офицерской улицы. Про Генри ходили слухи, что он брал взятки воблою от лавочника с Садовой и однажды лично указал городовому на карманника, усевшись тому на сапог. Сейчас кот приоткрыл один глаз, зевнул с таким видом, будто философски осуждал мироздание, и демонстративно отвернулся к печке.

— Генри, — строго сказал Мышкин, застёгивая сюртук на все пуговицы, — улика была вещественной. Ты хоть крошку оставил для следствия?

Кот фыркнул. Затем медленно, с достоинством ростовщика, перелез на бюро и лапой ткнул в оставленный на столе засаленный конверт. Мышкин только сейчас его заметил. Вчера вечером конверта не было. Значит, пока он спал, кто-то побывал в казённой квартире, украл бутерброд, пролил уксус — и даже не разбудил Генри? Или сам Генри был в доле?

Внутри конверта, пахнущего валерьяной и тревогой, оказалась визитная карточка: Граф Александр Дмитриевич Воронцов-Вилкин, Собственный Его Императорского Величества дегустатор (почётный). А ниже карандашом, дрожащей рукой: «Уксус пахнет жасмином. Еда убегает. Аппетита нет третий день. Гибну. Спасите. P.S. Кот Фёдор охрип».

Мышкин перечитал трижды. Аппетит у графа Воронцова-Вилкина — это был нерушимый столп империи, гастрономическая легенда Петербурга. Говорили, что в Отечественную войну 1812 года граф съел целого барана накануне Бородинского сражения и после этого единственный из штабных офицеров не побежал, а поплёлся в атаку с чувством глубокого неудовольствия, что обед прервали. За обедом он умудрялся съедать порцию на троих гвардейцев, а его рекорд — четырнадцать блинов с икрой за один присест, запитых тремя тарелками солянки. Если у такого человека пропал аппетит, это не болезнь. Это диверсия.

— Генри, — Мышкин понизил голос до шёпота, — ты чуешь жанр? Тут попахивает государственной изменой. Или домовым. Или тем и другим одновременно.

Кот спрыгнул с подоконника, деловито потрусил к двери и оглянулся: «Ну, чего встал? Беру дело».

Особняк Воронцова-Вилкина на Мойке встретил их запахом, который Мышкин мысленно классифицировал как «апокалипсис со сливками». В парадной, обитой малиновым бархатом, витал сложный букет: с одной стороны — дорогие французские духи, с другой — явственно сквозил аромат прокисших щей и горящей скорлупы.

Граф встретил их в шлафроке, подпоясанном шнурком от гардины. Это был грузный мужчина лет сорока пяти, с лицом, которое в лучшие времена напоминало сытый месяц, а сейчас — сморщенный печёный картофель. Он сидел за огромным дубовым столом, где было пусто, если не считать одинокой рюмки с уксусом.

— Иван Андреевич! — взвыл граф басом, в котором слышались ноты обречённого тенора. — Гибну! Вчера повар подал уху. Я нюхаю — пахнет розами! Уха, Карл! А когда я попробовал... — граф судорожно сглотнул, — она оказалась на вкус как клюквенный морс. Но с икринками. Сегодня утром булька «соловецкая» издала звук, похожий на вальс. А кот Фёдор после этого... — он указал в угол, где на персидской подушке лежал чёрный кот с выпученными глазами и бесшумно открывал пасть, — лишился голоса! Мяукнуть не может, только губами шевелит!

Мышкин осторожно понюхал рюмку. Уксус пах жасмином. Точно так же, как сегодня утром у него в квартире. Он переглянулся с Генри. Рыжий кот подошёл к Фёдору, ткнулся носом в чёрную морду, затем медленно, демонстративно чихнул и отошёл к двери на кухню.

— Граф, — Мышкин присел на корточки, разглядывая столовое серебро, которое почему-то покрылось зеленоватым налётом, — скажите честно: не было ли у вас в последнее время гостей? Женщин? Учёных? Личностей сомнительной наружности, которые настаивали, чтобы вы попробовали «новый соус»?

Граф побледнел ещё сильнее.

— Была... Была одна. Третьего дня. Графиня Хованская-Перепелкина. Вдова. Привезла домашний уксус на травах. Сказала: «Ах, граф, какой у вас нюх! Проверим?». Я понюхал — жасмин. Чистый жасмин. Выпил рюмку — и вот... — он развёл руками, под которыми заколыхались складки шлафрока.

В этот момент Генри, который бесследно исчез за кухонной дверью, вернулся с явной уликой в зубах: маленьким стеклянным пузырьком с остатками мутной жидкости. На этикетке, написанной каллиграфическим почерком, значилось: «Эссенция Седьмого Чувства. Отвар из трав Забвения и корня Противоречия. Применять с осторожностью. Противопоказано: графам, дегустаторам и котам с тонкой психикой».

Мышкин взял пузырёк пинцетом, понюхал. Запах жасмина мгновенно сменился ароматом жареного лука, потом — мокрой шерсти, а потом — вообще ничем.

— Генри, — медленно произнёс он, — ты знаешь, что это?

Кот сел на задние лапы и тремя движениями хвоста изобразил азбуку Морзе: «О-п-а-с-н-о».

— Вот именно, — кивнул Мышкин, поворачиваясь к обмершему графу. — Ваше сиятельство, позвольте вас поздравить. Вы не заболели. Вы — жертва первого в истории России преступления против обоняния. Кто-то украл ваш вкус. И пахнет здесь не жасмином, а самым настоящим заговором.

За окном особняка хлопнула карета, и чей-то женский смех растворился в сыром петербургском тумане. Граф схватился за сердце. Кот Фёдор беззвучно мяукнул: «А я предупреждал». А Генри, главный сыщик кошачьего мира, почесал лапой за ухом и двинулся к выходу.

Дело только начиналось.

Глава 2.

Мышкин не спал вторые сутки. Генри — третьи, потому что кот принципиально считал, что сон — это упущенная улика. К утру пятницы в кабинете коллежского асессора на Офицерской улице пахло жжёным кофе, кошачьей шерстью и отчаянием. На столе громоздились пузырьки, банки с солёными огурцами (для ясности мысли) и подробнейшая карта гастрономических связей Санкт-Петербурга, которую Генри нацарапал когтями прямо на казённом глобусе.

— Итак, — Мышкин потёр переносицу, на которой от напряжения выступила испарина, — что мы имеем? Граф Воронцов-Вилкин потерял вкус. Уксус пахнет жасмином. Сельдь под шубой пляшет кадриль. Кот Фёдор онемел. И всё это после визита графини Хованской-Перепелкиной, вдовы, которая, как выяснилось...

Генри пододвинул лапой вырванную из «Санкт-Петербургских ведомостей» заметку. Мышкин прочёл вслух:

— «Траурный бал у графини Хованской-Перепелкиной прошёл с небывалым размахом. Гости отмечали, что шампанское имело привкус фиалки, а осетрина на вкус напоминала земляничное варенье. Вдова скорбит по мужу уже шестой год, но скорбь эта, судя по всему, весьма жизнерадостного свойства». — Он поднял глаза на кота. — Генри, это уже третье подобное происшествие за месяц. Ты понимаешь, что это значит?

Кот кивнул и мотнул головой в сторону шкафа, где под замком хранился пузырёк с «Эссенцией Седьмого Чувства». Мышкин достал его, повертел в руках. За ночь жидкость из мутно-жёлтой превратилась в прозрачную, как слеза, и от неё больше не пахло ни жасмином, ни луком — только лёгким, едва уловимым ароматом свежескошенной травы.

— Выветривается, — прошептал Мышкин. — Или... адаптируется. Господи, да это же живой яд!

В дверь постучали. На этот раз не дворник Никифор, а сам квартальный надзиратель Аристарх Платонович Бобров — человек с лицом, напоминающим подгоревший блин, и усами, которые он подкручивал с такой же страстью, с какой иные подкручивают судьбы империи.

— Иван Андреевич, — Бобров тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул, — у меня для вас новость. Или две. Или полторы. В общем, выбирайте. Первая: сегодня утром у штабс-капитана Рылеева пропал аппетит. Вторая: он же утверждает, что его борщ пахнет ландышами. Третья: он угрожает застрелить повара, если тот не вернёт нормальный вкус. Полторы: я вынужден вас просить заняться этим делом официально.

Мышкин помолчал. Затем медленно, стараясь не делать резких движений, выдвинул ящик стола и достал оттуда початую бутылку «Старки» — для храбрости, а не для удовольствия, потому что пить во время расследования было строжайше запрещено (Генри проследил, чтобы этот пункт внесли в служебный регламент 1823 года).

— Аристарх Платонович, — сказал Мышкин, — а не кажется ли вам, что всё это слишком... системно? Сначала граф, потом штабс-капитан. Кто следующий? Адмирал? Митрополит? Сам государь?

Бобров побледнел так, что его усы стали видны за три версты.

— Вы намекаете на заговор?

— Я не намекаю, — Мышкин понизил голос до шёпота, в котором слышалось шипение кошачьих лап по паркету. — Я утверждаю. Кто-то в Петербурге варит зелье, которое отключает вкус. И делает это с помощью... — он замялся, подбирая слово, — с помощью растений, которых нет в обычных аптеках. Я проверил. «Трава Забвения» и «Корень Противоречия» — такого нет ни в одном травнике. Ни у немцев, ни у французов, даже у англичан, которые едят овсянку добровольно, такого не водится.