Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 8)

— Зачем ты ее? — спросил Андрей и бросил собаке кусок опреснока.

— Поскупился, — прокомментировал Кондрат. — Все вы, пев­цы, такие, Что поп, что ты.

Помакал свой кусок в молоко и дал суке. Она начала есть, при­жав уши на круглой, как тыква, голове.

— Сегодня смехота была, — продолжал Кондрат. — Хату Звончика вода все еще держит. Так они челн приспособили. Даже в кустарник на нем ездят. Я с пахоты коня повел поить. Вдруг смотрю, старуха Звончика выходит из хаты прямо в челн и начинает пихаться к кустарнику. А ветер встречный, сильный. Горевала она, горевала. Потом смотрю, постояла минуту в челне и начала пихаться назад, в хату.

— Иди ты, — отмахнулась, смеясь, Марыля. — Брешешь ты все.

Алесь тоже смеялся, но сидеть вот так последний раз за их ужином было трудно. Последний раз каганец, последняя лучина, последняя добрая улыбка на лице Марыли.

— Подкрепляйтесь, — сказала Марыля, ставя ему и Павлюку миску кулаги. — Сегодня в ночное поедете.

И потому, что это было последнее ночное, Алесь проглотил тяжкий комок.

Кондрат решил спасать положение и сказал первое, что при­шло в голову:

— Кулага эта... По цвету как медведь н...

И сразу о его лоб громко щелкнула ложка деда.

— Приятного аппетита, — сказал Кондрат, потирая лоб.

Теперь засмеялся даже дед. И все засмеялись. А уж Алесь гром­че всех. И сразу же из его глаз брызнули слезы. Вытирая их, он сказал глухо:

— Неужели вы хотите меня отдать, батька Михал? Или, может, вам действительно трудно, а покормное и дядьковое, пока не от­дадите меня, не полагается?

Михал встал и положил руку ему на голову.

— Гори оно ясным пламенем и дядьковое то и покормное, — и, махнув рукой, пошел к двери.

Алесь обратился к единственному, кто еще оставался, к деду:

— Я не хочу туда.

— Ну и что? — жестко сказал дед. — Мужиком будешь? Нет, брат, от этого нам пользы мало. Да и тебе. Ты лучше добрым ко всем будь, хлопчик.

Марыля подошла к Алесю:

— Ну брось... Что уж... Родители все-таки они... А ты к нам приезжать будешь... Будете с Павлючком рыбу ловить...

— Бросьте, — сказал вдруг неразговорчивый Андрей. — Ему от ваших слов еще хуже плакать хочется. Пускай он лучше с Павлом в ночное едет.

Повернул Алеся к себе и взглянул на него.

— А хочешь, и я с вами поеду?

— На чем это ты поедешь? — спросил дед. — На палке верхом?

— Нет, — сказал Андрей. — Я коня у семьи Кохно возьму. Им еще легче. Не надо Петрусю ехать.

— Конечно, пускай возьмет, — с облегчением, всегдашним сво­им грубоватым голосом сказал Кондрат. — Пожалуй, и я поеду. Все равно ведь и кобылку у Кохно брать придется.

— Ладно, — сказал Алесь, вздохнув. — Поедем тогда уж.

Он понял наконец, что все это напрасно, что ничего не подела­ешь, и завтра ему придется оставить эту хату.

...Они выехали со двора, когда дед залез уже на печь, а Ми­хал пошел спать на сеновал. Одна Марыля темной высокой тенью стояла у ворот, будто провожая ребят бог знает в какую дорогу.

Впереди ехал Андрей на мышастом коне Кохно. Ехал, высоко запрокинув голову.

За ним на половой кобылке Кохно, как-то боком, залихватски, ехал Кондрат. Кобылка неспешно трусила и порой, будто чувствуя влажный аромат далеких заливных лугов, шумно фыркала мягки­ми ноздрями.

За старшими братьями ехали рядом, нога к ноге, Павел и Алесь. Павел на полово-пестром жеребчике, Алесь на спокойной белой кобыле. Конские копыта с мягким шлепаньем углублялись в теп­лую пыль улицы.

Деревня уже засыпала. Редко-редко в каком-либо окне светил, как умирал, розовый огонек. В похолодевшем воздухе звучно раз­давался где-то далеко собачий лай. Из дубовых крон на кладбище звучал порой недоуменный крик древесного лягушонка-квакши. Больше ничего.

Ребята ехали, подмостив под себя тулупы и сермяги. В про­зрачно-синем небе горела на западе Венера. Переливалась, как студеная капля.

И Алесь широко раскрытыми глазами смотрел на все это, будто с завтрашнего утра ему приходилось жить совсем под другим не­бом, без этой Венеры, без этих скупых северных созвездий, без уединенных Стожар, которые тесно сошлись, — такие маленькие — чтобы поговорить о делах небесных и земных.

Темные крыши деревни остались позади. Конские копыта за­чавкали: табунок переезжал через влажный луговой клин возле заводи. Потом дохнуло холодноватое дуновение с Днепра и начали приближаться круглые, как стога, кустарники.

Табун спустился с откоса, и кони по колено зашли в воду, а она заколыхалась, расплылась кругами от их ног, сделала звезды дрожащими и очень большими.

Половая кобылка зашла в воду глубже всех и протянула мягкий храп к вечерней звезде в воде. Звезда засуетилась в тревоге.

— Сейчас проглотит, — шепотом сказал Алесю Андрей, и Алесь улыбнулся с благодарностью. Андрей понимал его.

Кони пили долго, всласть, иногда отрываясь от воды. Чутко слу­шали ветер с заречных заливных лугов, отдыхали, а потом опять жадно припадали к звездам, к кругам, которые бесконечно бежали во мрак.

— Хватит вам, волчье мясо, — буркнул наконец Кондрат.

Поднимались на откос, и слышно было, как булькает в покру­глевших конских животах вода.

...На лугу Алесь с Павлом спутали коней. Старшие ребята на­таскали сушняка. Яркое пламя рвалось уже куда-то в ночь.

Они сидели на широкой косе, которая вдавалась в Днепр, по ней были там и сям разбросаны дубы с редкой еще листвой. Только узкий перешеек между косой и высоким материковым берегом был сухим. Остальную часть поймы занимал мокрый луг, распростирающийся версты на две. За ним были, невыразительные сейчас в темноте, кроны парка, а над кронами горел еще, как почти невидимая искра, далекий огонек.

— В усадьбе Раубича кто-то не спит, — сказал Павел.

— И наш костер видит, — прибавил Алесь.

— Непременно видит, — сказал Кондрат. — Отсюда до дома Раубича версты три каких-нибудь.

Замолчали, глядя в огонь.

Пламя полыхало высоко. Кони давно разошлись от него по косе. Только стреляла порой в огне влажная веточка, да неистово квакали лягушки в далекой заводи, да на другом берегу, в лугах, то и дело кричал коростель. Как полотно рвал.

Ребята лежали вокруг огня на тулупах и свитках, лежали не­подвижно, с широкими от задумчивости глазами. Лишь Кондрат не мог успокоиться. Да и тот клал картошку в горячую золу осто­рожно и почти беззвучно.

Маленький, меньше самой маленькой искры, светился в темно­те далекий-далекий огонек. Бабахнуло где-то: видимо, обрушился в воду берег.

— А помнишь, Кондрат, как батька нас впервые на ночлег взял? — спросил Андрей.

— А как же. И угораздило ж его именно в эту ночь.

— А в чем дело? — спросил Павел.

— Ночь была, — тихо сказал он, — такая же, как сегодня, тем­ная. И именно в начале мая. Берега в такое время всегда рушатся. Мы, малыши, лежали на тулупе. И вдруг бабахнуло. Далеко, глухо, страшно. Совсем не как берег... И потом звон откуда-то издалека. Пригорки и деревья его глотают, и поэтому звон редкий. Как на поминках.

Помолчал.

— В ту ночь старшая дочь Раубича родилась. Так это Раубич из пушки выстрелил. Там, наверно, весело было, а тут страшно. Слишком уж темная ночь была.

Молчали. Жидкий багрянец трепетал на лицах, и лицам было жарко, а затылки ласково сжимал ночной холодок.

— А правду ли это говорят, Андрейка, что Раубич тот — чаро­дей? — спросил Кондрат.

— Отчего это? — впервые за весь вечер спросил Алесь.

— Не знаю, — ответил Кондрат.

— И я слышал, — уверенно сказал Павел. — Ведь он униатом был.

— Тю на тебя, — не сдержался Кондрат. — Этак выходит, что и наша мать чародейка. Она ведь тоже из униатов была, аж пока их от унии не отвели. Силой отводили. Если бы это еще поп увидел, что она до сих пор скорбящего в чулане прячет, так звона было бы, как на собачью свадьбу.

— Наша мать другое, — пояснил Андрей. — Ну, запретили молиться, как хочется, так она и бросила.