Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 194)

— Не шути, — сурово предупредил Алесь. — Почему думаешь?

— А кому Юльян когда навредил... И потом... Помните, Таркайла говорил, что люди «Ку-ги» приостановили лакея его, Петра, и дали предупреждение...

— Ну?

— Петро ничего не знает, — шепотом объяснял Кирдун. — Я как будто случайно заговорил с ним. Никто его не приостанавли­вал. Ничего он Петро не передавал.

Алесь остолбенел.

— Таркайлы?

— Они, пан Алесь, — прямо ответил Кирдун.

Алесь пошел, почти побежал по газону. Белая простыня раз­вевалась в воздухе.

— Насчет Кроера брось и думать. Доказательства нет, хоть и похоже на него. А Таркайлы — ты прав.

Краснота бросилась ему в щеки, глаза блестели.

— Готовься, Халимон. Мы им тут сейчас дубов наломаем.

...Старый Вежа еще издали услышал гомон и понял: обошлось. И все-таки он привычно сдержался и не выказал своих чувств.

Углубился в книгу, а потом бросил на Алеся такой взгляд, словно ничего и не случилось, словно только час назад они разошлись.

— Чего это крик и шум велик и речи многие у всех боярех?

Алесь рассказал.

— Ну и что думаешь делать?

— Украду.

— Ты, братец мой, прежде, чем красть, хоть оденься. Как ты женихаться поедешь таким Христом? Тут тебе не Палестина и не Эммаус. — И улыбнулся. — Ей-богу, выздоровел. Вишь ты, как сразу к деятельности его повело. Идешь на брак сломя голову... Ну, это всюду так. А еще что?

— Таркайлу надо проучить.

— Как? — иронически спросил дед.

— Дуэль.

— С ним? Во-первых, это уже не дуэль, а труэль. Их ведь двое. А во-вторых, не пойдет он с тобою драться. Он торговец, хоть и дворянин.

— Надо, чтобы Исленьев знал.

— Зачем. И так ему с нами мороки. Русские люди близко берут к сердцу чужие беды. А ему их хватало и своих, еще со времен мятежа... В дело с Таркайлой старика не тащи. — Подумал. Затем продолжил: — На Таркайлу нельзя смотреть как на равного. При­кажи, чтобы запрягли коней.

...Впервые за все время дед переоделся в парадную одежду. Сидел рядом с внуком величественный и строгий. Молчал всю дорогу до дома Таркайлов. Когда экипаж остановился, обратился к Алесю:

— Ожидай меня тут.

Пошел в дом. На пороге попробовала было задержать Сабина.

— Брата нет дома. Только панский брат.

— Он мне и нужен.

Отодвинул девушку.

— Ты не вмешивайся во взрослые дела, маленький цыпленок.

И прошел мимо нее. Знал, сколько неприятностей претерпел с нею Алесь, и не сожалел, что оскорбил. Шел и думал, вспоминая ненависть в девичьем голосе:

— Вишь, выжлица. Вот и делай таким добро.

Тодор Таркайла увидел Вежу и растерялся.

По испугу в глазах Вежа убедился: он.

— То как дела пана?

— Какие? — спросил Таркайла.

— Пан знает какие. Не мне их ему напоминать.

— Я, простите, не понимаю...

— Напрасно. А монастырь пан Тодор помнит?

— Ей-богу же, нет...

— Хватит, — бросил Вежа. — Не будем терять времени. И ты знаешь все, и я. Не мне это все уточнять. И не мне, конечно, на тебя доносить, пачкать святой обычай Реки. Но предупреждаю, Тодор, чтобы знал, на что поднимаешь руку. Мой Алесь... Обижать его и царю не дам, а тебе — тем более.

— Вы забываетесь...

— Я — нет. А вот ты забылся. Ты никогда не думал, почему твои векселя Платон Рылов из Ветки к взысканию не подает?.. А напрасно. Подумай. Векселя эти у меня. Не хотел я позора чело­веку одной земли, дворянину. Надо тебе прийти — к кому уж сам знаешь — и просить позволения tirer топ éрingle du jeu⁴.

— Я не понимаю...

— Брось. Брось, говорю. Все понимаешь. С твоим умом не в политику лезть. С твоим умом только в горохе сидеть. И другим скажи, Вежа их тоже знает. И не пощадит. А потому, если еще кто-то в загорских окрестностях хоть раз кугакнет — я тебя с су­мой пущу.

Помолчал.

— И это еще не все. На месте монастыря — пепел. Будет он и на месте ваших домов — сколько их ни есть. Терпел я. Напрасно держался. Больше не буду. На том — прощай.

...Кони бежали размеренно. Старик молчал. И только возле по­ворота на Вежу внезапно начал говорить, словно сам себе:

— Лессинг сказал, что надо всегда выбирать левую руку, или стремления, а не правую, или блага... Вот ты и руководствовался бы этим... Да разве вас переубедишь какой-либо мудростью.

И нелогично разозлился.

— А ты — увалень. Разве у нас такие были? Я бы сейчас на раз­ведку поехал pour ргéрагег, et sonder le terrain, et pour que cette visite ne ргésente pas le саrastėге peu satisfaisant de la ргеmiéге⁵.

Сжал посох.

— Я бы дочь Раубича живою увез. Повенчался. Церковь моя. В Милом. Этого вонючего племени, попов, ближе чем на семь верст не терплю, но на такой случай — ничего...

XI

Синий мягкий день лежал над заливными лугами. Солнце уже клонилось к закату. Небольшой лесной островок над спокойной и по-осеннему густо-синей Ревекой издали казался безлюдным и ти­хим. Пожелтевшие березы стояли над течением, горели добрым и нежарким огнем, осыпали иногда на траву редкие угольки листьев.

Через Ревеку, обрывая конской грудью кувшинки, ехал вброд всадник. Прямиком к лесному островку. На опушке оглянулся и исчез между деревьев.

...Островок был полон людьми. Привязав к кустам коней, они ждали.

— Что слышно, Кондрат?

Когут приблизился к Алесю, спрыгнул с коня.

— Пан Ярош беседует со старым Ходанским. Затворились с час назад и не похоже, чтобы скоро окончили. Тэкля, пользуясь слу­чаем, собирает кое-какие вещи паненки.

— Что приказала передать?

— Чтобы на закате солнца ждали у пролома в ограде.

Кондрат вдруг улыбнулся.

— Видишь, где мы?