Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 185)

— Аг-га, — ничего не понимая, ответил Кондрат.

— Ну так я вам последний сейчас сыграю, — улыбнулся Данька. — На лен.

И стеганул, с выстрелом, цыганским кнутом. Да по всем трем. Да еще. Еще.

— Аюц, хряки! Ашкир вам, бараны!

В конце концов до всех трех дошло, да и обжигал кнут, как раскаленным железом.

Братья отпустили друг друга. Бросили цепы.

— Вы что ж это? — спросил белый как смерть Данька. — Ах остолопы, ах вы, дрянь сволочная. Посерками еще малышами кор­мил. Вот кабы мне тогда отравы было вам дать, кабы. Не подохли вы, когда вас бабка повивала.

Когуты молчали.

— И, наверняка, из-за бабы. Я и то вижу: на деревне один смо­ляной забор да три болвана возле него... Да есть ли такая баба, чтобы достойна была?!

Кондрат наконец опомнился:

— Хватит уж, г...нюк. Не трогай бабы.

— Я ее затрону, — угрожающе пообещал Данька. — Не все мне по солдаткам да вдовам. Подумаю вот, подумаю да у вас, козлы, и у тебя, цыпленок, так ее дерну из-под носа...

Красивое лицо Даньки было резким. Что-то ястребиное было в глазах. Задрожали брови.

— Братья. Да вы, как пырей, из одной севалки все... Ну-ка, ми­ритесь!

Молчание было долгим. Потом Павлюк тяжело вздохнул:

— Я виноват, Кондрат... Виноват, Андрейка.

— Черта нам с того, — огрызнулся Андрей.

— Я сказать хотел — духу не хватило.

— С тобою она хочет? — глухо спросил Андрей.

— Да... Не хотел, братец!

Андрей махнул рукою:

— А, да что там... Спал ты, как совесть раздавали... Идем, Кон­драт!

...Час спустя, сидя на берегу, братья, все еще молча, макали руки в воду и прикладывали к синякам и шишкам. Нарушил мол­чание Андрей:

— Ну?

— Вот тебе и «ну». Проспали.

— Да что ж поделаешь? Другому бы бока намяли. А тут... Брат все-таки...

И Андрей растерянно улыбнулся.

— Дурни мы с тобою, дурни. Сразу бы спросили. Вот и до­ждались.

— Свинья брат, — сказал «на пять минут младший». — Подъехал-таки.

— Брось, — возразил Андрей, — он хороший хлопец.

— «Хороший хлопец». — Кондрат поливал водою шишку. — Как дал, то я аж семь костелов увидел... Позор теперь! Бож-же ж мой!

— Прохлопали мы с тобою, братец, — грустно улыбнулся Ан­дрей. — Одно нам с тобою утешение. Быть нам старыми кавале­рами да чужих детей досматривать... Хорошо, что хоть не минует нашей хаты та невестка. И дети будут — Когуты.

Он улыбнулся, но Кондрат понимал, как брату плохо. И хоть Кондрату тоже было так, что даже сердце сжималось, он пошутил:

— Ну нет. В одной хате я с ней не смогу. Тут, братец, нам с то­бою или делиться с батькой, или по безмену в руки да к Корчаку.

Лицо у Андрея было спокойным. Только ходило под кожей ада­мово яблоко.

— Недаром, брат, Адам яблоком подавился, — говорил Кон­драт, что есть мочи стремясь развеселить брата. — Наконец, черт его знает. Может, мы еще с тобою радоваться будем, плясать каж­дый вечер, что ее не взяли. Вот погоди, попадет он в эти жернова да к нам и жаловаться придет. А мы ему, вольные казаки, чарку, да вторую, да в ухо.

— Что ж, — согласился Андрей. — К Корчаку так к Корчаку.

Сабина Марич искала встречи с Алесем. Петербург, а потом Вильня не помогли ей. В Вильне она бросалась-бросалась, а потом отыскала Вацлава Загорского и посещала его едва ли не каждую неделю. Приносила ему конфеты и фрукты, спрашивала, как жи­вет, как учение, что пишет брат.

Одиннадцатилетний Вацлав воспринимал это как должный знак уважения и любви лично к нему. Его, счастливца, действительно любили все. Так было в Загорщине, так было и в Вильне. И потому он и его компания встречали молодую веселую тетю радостно, по­велевали дядьке ставить самовар, варить кофе, доставать припасы. А потом шли вместе с нею гулять на гору или в парк.

И Сабина прибавила своей доброты в человеческую нежность, которая едва ли не с рождения омывала младшего Загорского.

И Вацлав понемногу примирился со смертью матери. Его, как и Алеся, всегда окружали друзья, которые готовили у него уроки, вместе с ним шалили и подкармливались.

Сабина понимала: эти ребята — часть Вацлава. Вацлав — часть Алеся. И потому она постаралась подружиться с ними и добиться их расположения.

Младший Загорский поехал в Вильню по протекции, в шесть лет. Поскольку ему полагалась лишь половина капитала — Вежа решил поскорее выучить его, а потом послать учиться в Герма­нию на инженера-дорожника. Там человек оканчивал учебу не со степенью магистра либо бакалавра, а со степенью доктора. С этой степенью охотно принимала для подготовки Англия. Вацлав должен был окончить подготовительный курс у кого-либо из кем­бриджских профессоров, пройти практику на английских желез­ных дорогах и вернуться в империю одним из мастеров своего дела, после чего всю жизнь он будет человеком. Дед спешил. Eму надо было поднять и этого.

Теперь Вацлав был в шестом классе, но не казался слишком мо­лодым для него. Был, правда, тоньше ровесников, но такой ловкий и сильный, что в обиду себя не давал. А читал так много и имел, главное, столько книг, что с ним дружили и семиклассники.

Веселый, подвижный, как живое серебро, удивительно наход­чивый для такого возраста, всегда готовый наставить нос началь­ству и при этом друзей выгородить и самому не попасться — он был общим любимцем. Женщины удивленно смотрели на него на улице, думая, каким же он будет, как вырастет.

Вацек действительно был красивым. Волосы волнами, как у Алеся, глаза серые, но в лазурь, рот с приятной, немного хитро­ватой складкой, как у лисенка либо у доброго щелкунчика: только и грызть ему орехи и шутки. Брови горделивые и добрые.

Весь он был от Загорских и одновременно весь свой. Личность. Загорские вообще рано развивались умственно, и этот не был ис­ключением: пришел в гимназию слишком рано, да и то вынужде­ны были его перевести через один класс, нечего ему было делать.

Когда Сабина шла с мальчишками по улице с горделиво заки­нутой головой — не было, наверно, ни одного человека, который не обратил бы внимания на эту компанию.

Гребень золотистых волос, влажные, как зеленые камешки в росе, глаза, вся — неуловимая ящерица, струйка жидкого мала­хита, какого не бывает на земле.

...Вокруг Вацлава собралось кроме других ядро человек в семь. Три семиклассника, три парня из шестого класса, один пяти­классник.

Семиклассников звали Алесь Милодовский, Юльян Черновский и Титус Далевский. Последний был из опасной семьи, но едва ли не самый скромный и добрый из всех. Смотрел на Сабину с пре­данностью, мальчишеским обожанием, тонехонький, горячий, как огонек, юноша, очень в чем-то похожий на Вацлава.

Эти много знали об Алесе, слышали немного о Викторе с Ка- стусем.

Но едва ли не более всего обращал на себя внимание одно­классник Вацлава, маленький росточком, немного неповоротли­вый шляхтич. О нем по секрету Вацлав сказал Сабине:

— Знаете, он в пятом был второй год. Не подумайте, он очень умный, но болезненный и бедный и часто думает там, где ду­мать запрещено: в костеле, в классе. Ему есть о чем думать. А его подловят и злятся. И смеются иногда. Я над ним покрови­тельствую. И всегда его выставляю с лучшей стороны. И хлопцы начали уважать. А я с ним еще гимнастикой занимаюсь — и он стал стройнее.

Немного смешной, лобастый, но худой в щеках и острый в под­бородке, этот парень наивно следил за миром узкими, как щелки, гляделками, которые будто бы только что прорезались. Смешной, симпатичный барсучонок.

Звали его Франц Богушевич.

Был он значительно старше Вацлава, но Сабина не сомнева­лась, что слова о «покровительстве» не ложь.

Один не знал хорошо языков, кроме своего, да еще, как это часто бывало в белорусских фольварках, подпорченных русского и польского. Второй, как помнил себя, одинаково владел шестью.

Один слышал разговоры о выгодном в этом году ячмене (вино­курни увеличили закупки) и о худших, нежели у предыдущего, проповедях нового ксендза. Второй с детства знал, в чем непри­годна для условий Беларуси агрономия Либиха и как именно раз­вивалось красноречие со времен Цицерона и до наших дней.

И они были одноклассниками. Не было никакого чуда в том, что один, тянувшийся к знаниям, привязался к тому, кто знал больше, пускай себе он и был младше. Не было никакого чуда, что младший тянулся к старшему, владевшему одним несомненным знанием, которого не приобретешь из книг: как именно приходит­ся на каждом шагу сражаться за семью, за фольварк, за землю, за свое достоинство и как выкручиваться из лап сильнейшего. Зна­ние Франца было также безусловным и стоящим: знание жизни и беды снизу.

Кроме того, Сабина видела еще одно. Франц позволял покро­вительствовать над собою. Видел, что сам он по условиям жизни получил немного запоздалое умственное развитие, видел, что ему выгодно дружить с младшим, ведь тот дает ему основательные и значительно более нужные знания, которых не могла дать гим­назия, все ее учителя. Учителя давали всем систему, а знания их были в значительной части вредными и сухими. Ученики из наи­более умных ощущали, что мир, открываемый им учителями, орга­нически чуждый и неприемлемый для них мир, и строили, подсо­знательно сопротивляясь, свой мир, в котором они ощущали себя уравновешенно и гармонично. В высшей степени владел этим уме­нием создавать свое младший Загорский.

И Франц ощущал, что он должен быть с ним, пока у него са­мого еще нет этого безошибочного инстинкта отличать ложь и правду, чуждое и нужное, мусор и золото, тиранию, прикрытую красивыми словами, и ясное понимание того, что такое мир и ка­кое место занимаешь в нем ты.