Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 173)

— Куда людям идти? — спросил Выбицкий.

— Днепр под боком. Поместья кругом, работников за руки хва­тают: только иди. Плотниками на пристани. С паспортами — возь­мут. Наймутся у купцов строить баркасы, лодки, струги, шкутки. Там же, да и еще мало ли где, пильщиками, бревна на доски пере­рабатывать. Существуют мастера изготовлять деревянную посуду: миски, ложки, ушаты. И еще колеса, сани, возки. Не знаешь ремесла — работай землекопом, дрова руби, нанимайся у купцов, арендующих озера и тони. Вскроется Днепр — в рабочие на судна, грузчиками на баржи... Мало тебе?

Помолчал.

— Так что пиши, Выбицкий. Все старые повинности долой..

— Неужели ничего не оставишь? — с притворным ужасом спросил дед.

— Оставлю. Грибы. По корзине с бабы. Не сам ведь я за ними бегать буду, — так же, с притворной серьезностью, ответил внук. — Пиши: «гри-и-бы-ы».

Все засмеялись.

— И всем оброк при условии, что в экономию платят двенад­цать рублей серебром с господской души, то есть со двора.

Защелкал на счетах.

— Оброчный при небольшом заработке в пятьдесят копеек за день при господских харчах заработает в месяц, не считая вос­кресений, двенадцать рублей пятьдесят копеек. А за пять зимних месяцев — шестьдесят два рубля и полтинник. Отбросим празд­ники — роскошно, ведь никто не заставляет Животворный Крест праздновать, — будет пятьдесят пять рублей. Двенадцать мне, во­семь государству — тридцать пять рублей!

— А если душа не одна, то как подати?

— А если не одна, то не одна и пойдет зарабатывать, а две или три... И учтите, я взял низкую оплату.

Похвист почесал затылок.

— Да мужику оно хорошо. А вот что, княже, мы запоем? Всем по обертню, а себе крапиву воткну.

— И себе обертня, хотя и поменьше, — пояснил Алесь. — С тысячи дворов — две сотни людей никуда не пойдут. Им и с земли раз чихнуть такой оброк выплатить... Но это я не туда... Считай­те: двенадцать рублей с семи тысяч дворов... Восемьдесят четыре тысячи.

— Дефицит полный, — заявил Похвист. — Какой же это новый способ хозяйствования, если дефицит — четыре тысячи.

— И еще четыре тысячи им подкину, — заметил Алесь сме­ясь. — Забыли, что подати государству теперь не я плачу?!

— Но ведь...

— Чего ты еще хочешь? — вмешался дед.

— И жены тем временем на хозяйстве, — добавил Алесь.

— Но ведь выгода! — краснел Похвист. — Выгода ваша!

И тогда Алесь вздохнул:

— Вот и она. Тот, кто хочет идти на оброк, должен засадить третью часть своего огорода сахарной свеклой и повелеть женам трудиться на ней. Вторая и последняя повинность после грибов... За каждую четверть свеклы — объяви всюду, Выбицкий! — на моей сахароварне будут платить рубль серебром. Если даже ого­род и десятина, то с одной трети ее каждый двор заработает трид­цать рублей. По рублю за берковец... Давайте прикинем.

— Со всеми издержками — двадцать четыре тысячи пудов, — подсчитал Выбицкий. — Даже больше.

— И у меня так получилось, — подтвердил Алесь. — Приднеп­ровский берковец не десять, а одиннадцать пудов. Значит, две тысячи сто восемьдесят один берковец только своей свеклы, немно­го даже больше... Берковец свеклы — рубль, пуд песка сахара — семь рублей. С берковца выходит по семнадцать фунтов сахарного белого песка... Ну-ка, сколько с наших?

— Тысячу пудов, что-то около этого, — сказал Выбицкий.

— Семь тысяч рублей. Да еще прикупленная свекла столько и больше. Если мы вычтем из общей суммы цену свеклы, извести, костяного угля, дров, пенсии сахаровару и рабочим — я подсчи­тал, — имеем чистой прибыли с сахароварни одиннадцать тысяч рублей. Сахароварни расширяем. Они будут давать вдвое... Двад­цать две. Да оброка восемьдесят четыре... Сто шесть...

Все молчали. Алесь раздал листы расчетов.

— Проверьте.

Долгое молчание царило в комнате. Потом Выбицкий подыто­жил:

— Сто шесть. При самых скромных расчетах. Даже если недо­род и недобор.

— А старую систему рассчитывали по лучшим условиям. Да подати за мужиков.

Выбицкий знал: он будет молчать, что бы ни было... Но он не отказал себе в наслаждении сделать еще один подсчет.

«Восемнадцать тысяч лишних. Широко берешь, хлопец. Да если учесть, что совершенно неплохое ружье — пятьдесят рублей, то сколько ж бы это оно... Хе-хе!»

— А если не заплатят? — спросил Похвист. — Если лень-матушка? Паскевич в барщину таких переводил.

Лишь один Выбицкий понимал, отчего разозлился князь.

— Я буду освобождать, — заявил Алесь. — Без земли.

— Да брось ты, — обратился к Похвисту Адам. — Такой об­рок — тьфу!

— И я думаю — тьфу, — поддержал Алесь. — И вот если вместо двух небольших сахароварен шесть, и мельницы, и переоборудо­ванная сукновальня, и лесное хозяйство, и торговля — зачем оно мне, это крепостное право? Есть рабочая сила — и вся околица сыта... На кой черт мне тогда те сенокосные угодья... Пускай бе­рут. Пускай увеличивают стада. Пускай будет у них навоз, а зна­чит, и хлеб. И сыты все.

— Семь тысяч дворов, — уточнил дед. — И, ей-богу, это не так уж мало на этой земле.

— А сахар где продавать? — спросил Выбицкий. — И сукно, и другое.

— Москва. Местечки и уезды Могилевщины.

И вдруг разозлился.

— Что я вас как черт знает кого к браку за уши тяну? А наш уезд?! Ярмарки. В Бусловичах — на сыропустной неделе, Девятницкая, Ильинская, да еще майская, «бессенная», «бесхлебная», да Параскевы. В Тропине — Покровская, первого октября. В Чельске — Понасовская, восемнадцатого января и восьмого сентября.

Люди сидели, удивляясь хозяйской хватке, памяти и деловитости князя.

— То вот и рыскай с одной на другую, пан Адам. Не спрашивай. Работай. Волка ноги кормят.

Молодой Загорский работал, как никто и никогда не работал из всех людей его круга.

Алесь решил перестроить при первой возможности сахаровар­ни, чтобы были каменными. Он наконец сделал то, на что никак не мог решиться пан Юрий, — застраховать все строения. И пу­скай окрестные святоши вопят, что это словно сражение с волею Господа Бога.

Возле Озерища заложили на стапелях восемь барж: на киев­ской контрактной ярмарке всегда большим спросом пользовался северный картофель для винокурен.

«Положили ряд» с оршанскими известковыми копями и зало­жили выше Орши еще шесть лодок: южным заводам нужна была известь.

Осипший, обветренный молодой загорщинский пан рыскал между Суходолом, Могилевом и Оршей; по мокрому снегу, под дождем, ночевал в корчмах. Пропах псиной от мокрой волчьей полсти; по целой неделе не бывал в бане, спал дорогою, в экипаже.

Все сразу. Все на этой неделе, сегодня, сейчас. Подохнем, если не сделаем. Риск? Без риска жизнь не жизнь. Это сонное спо­койствие, эта возмутительная, как вопль вопиющего в пустыне, бедность от бесхозяйственности — они убивают, сгибают в дугу жизни людские.

В деревне Бель, самой заброшенной из его деревень, за Копысем, отсутствие промыслов и неурожаи довели людей едва ли не до отчаяния. Корчма довершила дело водкой, ссудами, развратом. Проведав об этом, Загорский полетел туда, сунул в зубы проходимцу-корчмарю мужицкий долг и изгнал его из села под свист остальных, а корчму повелел разобрать по бревну и сжечь. Женам были даны деньги, и под эти деньги до самой пахоты мужчины потянулись на оршанские стапеля: валить лес и ломать известь.

Губернатор Александр Беклемишев вызвал было его к себе и попробовал кричать, что его действия пахнут разбоем: погнал лю­дей, сжег казенное здание, избил корчмаря и сидельцев.

Не на того напал. Бледный от ярости, в сыром тулупе и кожа­ном гарнитуре, с корбачом в руке, в грязных высоких чеботах, князь смотрел на губернатора серыми яростными глазами.

— Господин Александр... Вот вам стоимость корчмы, а вот лож­ные расписки корчмаря на сумму в пять раз большую. Я не тре­бую ее от казны. И позвольте мне самому знать, что я могу и чего не могу делать в своих владениях. Спаивать народ я не дам. Спаи­вайте у себя!.. Советую тоже вспомнить, что губернская казна до сих пор должна нашему роду за строительство школ и шлюзова­ние Друти. Я не думаю, что мне было бы приятно истребовать эти деньги в этом году, всего через год по окончании срока...

— Успокойтесь, — смутился губернатор. — Черт с ним, с корч­марем.

— Это пройдоха. Копейку в казну и рубль себе. Опутал людей, сосал, разорял... Изможденные голодные люди! Дети как старики! Тихонько прополз по окрестностям, а там — как Мамай прошел! Вы дали ему место в Довске?

— Казне нужны деньги, — ответил губернатор.

— И вы говорили мне о разбое, — с укоризной сказал Алесь. — Сделали так, что богатейшая страна живет в унизительной, в по­зорной бедности... Я не советовал бы вам держать таких людей...

— Я подумаю. — Губернатор действительно решил не ссорить­ся, так как помнил, чем все это закончилось для Жегулина, фон Берга и еще некоторых, заевшихся с Вежей и потому не проси­девших на должности и года. И губернатор заявил: — В бедности виновата пассивность здешних людей, а не мы. Отдали торговлю в руки староверам и жидам.

Алесь засмеялся, но так, что губернатору стало не по себе.

— При чем тут они? — удивился Загорский. — В этом вино­ваты мы с вами, господин губернатор, наша нетерпимость, наша гнилая продажность... И тех и других гонят за веру... Страшно, веками гонят. У нас они когда-то нашли пристанище. И мы жили с ними хорошо. Ну, относились немного иронически, это правда, — такой уж мы народ, что иронизируем даже над самими собою. Но ирония не убивает, а их убивали и гоняли — и тех и других — от Толедо до Керженских скитов. Они любят деньги, это так, — а что их спасет, как не деньги?.. Дай чиновнику, дай полицейскому, дай... дай... Нате, лишь бы дали жить. Нам было диковато, что мо­лятся не так, что одни держат для нас отдельные кружки, а другие почему-то раз в год строят шалаши и едят там... Ну и черт с ними, каждый бесится по-своему... Но их нашли. За то, что крестятся двумя пальцами, трижды делали из Ветки пустыню, убивали, жгли живьем. За один палец снимали голову, а она у человека — одна. А раскольники — хороший, трезвый, трудолюбивый народ. Память о мачехе своей, язык, обычаи сохранили — не растрясли... Так их в благодарность, забывая слова Петра, что лишь бы подати платил, а молись как хочешь, мертвых, кострами складывали, да девчат насиловала солдатня... И других достали... Полоцких всех живьем в Двине потопили, с детьми маленькими... Опричник в рясе, пес бешеный — Грозный, котяра. Сделали им землю эту — чужой. Так чего удивляться?! С чужого — греби!