Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 118)

Спорили и ругались. А потом стреляли в мишень со злостью, словно в голову врагу.

И вообще все пошло кувырком: спокойствие, дружба, привычные человеческие отношения. Тихое Поднепровье от Суходола до Дощицы как будто внезапно обезумело. Прахом шли привязанности и симпатии, возникала вражда. Как будто болезнетворный микроб раздражения поразил людей. Тревога висела в воздухе.

Это и Алеся привело к наибольшему потрясению в его жизни. Привело неизвестно по какой причине, привело несуразно, слепо.

Началось с отвратительного происшествия, которому даже подобное трудновато было найти за последних пятьдесят лет. При­днепровье всегда отличалось относительно более мягким харак­тером крепостничества. Причина этому была в том, что здешнее обычное право говорило только о владении землей и через нее человеком, а не так, как в центральных губерниях, телом и ду­шой подданных, владеющих землей. Принцип, который орловский крестьянин высказывал словами «мы — ваши, а земля — наша», здесь не существовал. С польским разделом люди словно молчали­во условились оставить в обычном праве все, как было, не ломая старого обычая. Новоприбывших панов скоро переучивала сама жизнь: опасно было выглядеть не таким, как соседи, белой воро­ной и первым кандидатом на неожиданный поджог, после кото­рого и концов не найдешь.

И вот Альжбета Ходанская вытворила такое, что у людей во­лосы на голове зашевелились. Девка-горничная наряжала пани и, пристегивая ей ток, случайно уколола. Вечно раздраженные нер­вы злобной плаксы не выдержали, и она вонзила девке огромную шпильку в грудь. Девка страшно закричала, выбежала из комнаты, а через какой-то час об этом знал уже весь город.

Пан Юрий, проведав, бросился искать Ходанского. Граф играл в ломберном зале с друзьями в вист.

— Пан граф играет в вист?

— А почему мне не играть в вист?

— Ты с ума сошел, — возмутился князь. — Если у тебя нет жалости, вспомни, что теперь надо сидеть тише воды и ниже травы. Пугачевщины хочешь? Васька Вощила по твоему дому не ходил?

— Князь...

— Что, тиром обходиться надоело? Н-ну ладно... Так вот, если не хочешь, чтобы твою жену — вилами, скажи ей, чтобы молча­ла... В опеку возьму!

— Это не от одних вас зависит, — возразил Илья Ходанский.

— Я с тобою что, кабанов крестил, что ты в разговор взрослых лезешь?

С молодежью никто так не говорил, но князь уже не мог иначе.

— Вот что, — продолжил Загорский. — Вот что, граф. Может, это событие и замну. Но девке сейчас же волю с землей, да и то простит ли еще. Сей-час же! Иначе как бы вы не пожалели.

— Ерунда, — бросил старый граф.

— Вы пожалеете потому, что этим займусь лично я. Вы пони­маете? Лично я.

Ходанский испугался. Все было сделано по приказу пана Юрия.

На том бы, кажется, все могло и закончиться. Но тут как будто черт воткнул в дело младшего Загорского.

Алесь пришел в собрание. Хотел найти Мстислава. Перед две­рью курильни услышал голоса и среди них голос Ильи Ходанского. Он повернулся было от двери, но прислушался и остановился. За дверью весело болтал что-то наглый голос Мишки Якубовича.

— Не может быть? — с притворной наивностью спросил Илья.

— Я тебе говорю. И вот будто бы стал наш князь перед Михалиной на колени, да и признался в любви. А она смотрит на него недоуменно и ничего не уразумеет. Он к ней: «Люблю». А она ему: «Что ты, Алесик, я не могу тебя любить. Я Наташу люблю... и Яденьку».

Компания захохотала. Тон этих якобы Майкиных слов был та­ким наивным, что становилось ясно: дуреха дурехой.

Загорский толкнул дверь и зашел. Компания затихла.

— Пан Якубович, — обратился Алесь, — кто вам позволил раз­носить лапотную почту? Кто вам позволил бузовать по грязным корчмам девичье имя? Врать?

Черные глаза гусара нагло и дерзко смотрели на Алеся.

— Это что ж, наше благородное собрание — корчма, да еще и грязная? — спросил, плохо владея собой, Илья Ходанский.

— Погоди, — властно прервал Михал, — тут мое дело.

Встал и приблизил к Алесю бешеные глаза.

— Кто требует у меня ответа? Восемнадцатилетний щенок, ты молоко сосал, когда я носил оружие. Зеленый юнец, ты в пеленки ходил, когда я на бастионе под пулями стоял.

Алесь размахнулся и влепил ему пощечину. Михал схватился за саблю.

— Убью! Штафирка, скворец дохлый!

Компания выкатилась на улицу. Друзья держали Якубовича за руки. У него из губ валила пена. Кричал что-то яростное высоким тонким голосом.

— Если вы так держали себя на бастионе — это было во всех отношениях достойное зрелище, — съязвил Алесь.

Конец мог быть один: дуэль. И неизвестно, чем бы все это кончилось, но, прослышав о дуэли, многочисленные кредитору подали к безотлагательному взысканию все векселя на сумму что-то около пятидесяти тысяч. Угрожали еще до дуэли пустить усадь­бу Якубовича с молотка. В том же случае, если не будет рисковать жизнью, будут ждать, сколько надо, до получения Михалом на­следства от бездетной тети. И даже в последующем давать кредит.

Веткинский меняла Скитов и могилевские банкиры-евреи сде­лали то, что Якубович вынужден был пойти на мировую.

Вежа считал, что в отложенной, в несостоявшейся дуэли есть что-то подозрительное для чести. Алесь, с согласия старого Вежи, предложил Мишке оплатить по его векселям, чтобы дуэль все-таки состоялась. Мишка поблагодарил и отказался, даже выглядел при­стыженным и сказал, что сожалеет о происшествии. Особенно по­сле предложения.

Будто бы все сошло с рук. Но беда, словно только на минуту затаившись, потом как с цепи сорвалась.

Злоба Ходанских заставила их пойти на поступок, который не мог не нарушить отношений между Майкой и Алесем.

Никто не знал о сцене в беседке. Но намеренно пущенной сплетне многие поверили, хотя бы потому, что сплетни вообще-то были редкостью. И действительно, проще съездить друг другу по морде да потом стать к барьеру, нежели пускать такое.

Сплетня заключалась в том, что Алесь Загорский будто бы убе­дился в полной недалекости Михалины Раубич и поэтому занялся приключениями в других местах.

— Молодой, а такой уже распутный, — шелестел слух. — Свя­зался с этой их актрисой, и у них там едва ли не каждую ночь пир и все, что к этому...

— Так боже мой... Она... Это ведь жениться надо. Разве пачка­ют женскую невинность?

— И она его не лучше. Брак под плетнем, а свадьба потом.

Находились люди, которые не верили. И тогда со стороны двор­ца Ходанских поползло подкрепление.

— А думаете, почему старый Вежа ей волю дал? Сам, видимо, до определенного времени... А отчего сейчас ей все время пенсию увеличивают, языкам учат, наряды мастерят... То-то же... Напрас­но не сделают...

Слух этот дошел до семьи Раубичей, услужливо поднесенный пани Эвелине. Пан Ярош не поверил и жалел только, что жена не говорила, от кого слышала: держала слово.

— Ну, бабы, — горячился Ярош. — Если бы мужика, так на барьер...

От Майки решено было скрывать. И, может, так бы оно все и произошло, если бы однажды возле церкви не услышала она за спиною шепот:

— Помолвленная с тем... Распутником... А актриса та беременна...

Возможно, она и не обратила бы внимания, если бы вечером того самого дня старая Ходанская «исключительно из-за любви к ней» не повторила Михалине того же:

— Вы должны смотреть, милая. В наше время пошли совсем другие молодые люди... Как бы не довелось узнать, что у ваших детей будут братья...

Оборвала ее. Сказала, что не хочет слышать.

— Я не понимаю вас, милая. Я ведь не со злости. Наш святой долг предупреждать неопытных. Заметили, как эта, Карицкая, на него смотрит?

Майка замолчала. Она «заметила» это пару раз за кулисами театра Вежи.

— Поверьте, милая, с девушками о таком не говорят, но она вот уже четыре месяца не играет и никуда не ездит.

Заметила, что Майкины брови содрогнулись.

— Только для вас я достала у купца этот счет. Видите? «Доста­вить пани...» Ну и вот. Кружева, аксамит, шелк... кулон... серьги.

Майка не знала, как заботятся о Гелене старый Вежа и Алесь, не знала, как они считают нужным, чтобы у актрисы были, как у столичных актрис, свои наряды и драгоценности. Она просто уви­дела под счетом подпись Алеся и вдруг вспомнила, как недавно за­метила в галерее Вежи отсутствие одной картины, «Хаты» Адама Шемеша, как спросила у Алеся, где она, и как тот будто замялся, а потом ответил: «Подарил... Гелене. А что, она и тебе нравится?»

— Это глупость, пани, — спокойно сказала она.

И все-таки она поверила.

А потом поползла по людям совсем уж гнусность. Будто бы мо­лодой Загорский, не добившись взаимности (а Майка, словно в подтверждение этого, держала себя с ним расчетливо холодно и сухо), намеревается взять Михалину Раубич силою. И уже якобы бахвалился этим в ресторации в пьяной компании.

Алесь ничего не мог понять. Что случилось? Он попробовал по­говорить с Майкой, но встретил почти вражеский взгляд.

— Вы сделаете мне большое одолжение, если не подойдете ко мне больше, — промолвила она. — Никогда.

И пошла. А в уборной собрания разрыдалась перед зеркалом от горестного недоумения и обиды. Так ее и застала старая Клейна, которая тоже «слышала обо всем».