Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 54)
Осмотрела пришлых людей:
— Надо что? Ну?
— Христос к тебе, о невеста, со своими апостолы наведывается, — с не слишком большой решительной отрекомендовался Христос.
— Ступайте-ступайте, — буркнула она, — Бог подаст... Какой ещё Христос?
Илияш, он же Сымон Кананит, шарил цыганскими глазами по хате: по покрывалам скамей, бутылкам на столе, кадкам.
— Действительно, баба ты глупая, с неба, — уточнил он.
Та вытащила руки. Тесто соединяло её пальцы с квашнёй, тянулось. И одновременно наливалось, наливалось кровью каменное лицо.
Тадей понимал, что дело тут может не закончила добром. Поэтому он постарался стать так, чтобы шляхтянка не видела его, сделал два неуловимых движения руками, словно бросал что-то, и застыл. За миг до этого его грудь была выпукла, словно у женщины. Теперь хитон лежал на груди ровно.
Баба обводила глазами грубые хитоны, мошеннические страшноватые морды, но не боялась. Может, по тупости.
— Какая я тебе баба? Я дворянка! Хам ты! Мужик!
Тумаш крякнул, словно в плохом зеркале увидел себя. Зато мытарь Матей не выдержал. Сказал со страстной язвительностью:
— Я с таких дворян мытарем последние штаны снимал. Быдло горделивое.
Баба оторвала руку и языками теста хлестнула Матея по роже. Потом почему-то Петра. Потом — вновь и вновь Матея.
— Ходят тут. Ходят тут воры. — Бац! — Ходят всякие! — Бац, бац! — Шляются. — Бац! — Полотно не положи — стащат.
Необъятной каменной грудью она надвигалась на апостолов, и те медленно отступали.
— Стой, баба, — вскрикнул Якуб. — Тебе говорят — Христос пришёл.
— Пускай бы и сидел в своей церкви! — кричала та. — Нечего ему бродить, как собаке.
Илияш уже засунул в карман бутылку со стола и собирался юркнуть в дверь, но тут Коток-Тадей поднял руки. И вид его был таким странным и страшным, что каменная баба заморгала глазами.
— Жено! — могильным голосом предупредил он. — Роптательница! Хлеб ставишь, а хлеба уж готовы в пещи твоей.
И он лопатою из печи выбрал две буханки. Ударил по одной ножом — пошёл пар. Баба ойкнула:
— Которых же там никто не сажал...
— От Бога всё, — грозно указал пальцем Тадей. — От него!
Баба бросилась в ноги.
— Господи Боже. Прости меня, дурёху.
— Давай холстину, — взял быка за рога Бавтромей. — Сажай за стол. Давай Христу жертву, будет спасена душа твоя.
У бабы алчно забегали глаза:
— А голубочки! А я ведь знаю, что не те вы ходосовские голодранцы. Уж вам бы я дала. Не скупа... Но мужа дома не имею. Не могу так без воли его совершить, хоть бы и хотела.
Якуб с тоской посмотрел на тщетно отданный хлеб.
— Вы уж лучше, голубки, ступайте далее. По дороге в деревнях не останавливайтесь, тоже дохнут. А ступайте прямо на Вселюб. Так там, может, у кого и муж дома будет.
— Имеешь какую холстину либо лён для освящения? — спросил Пётр.
— Пога-аненькая, — она подала гибкий сувой.
— Так мы с собою возьмём, — Якуб улыбнулся. — А Христос тебя будет благословлять, лишь бы тебе кудель побыстрее прялась.
— Показывай другое полотно, натканное, если имеешь, — коварные глаза Петра словно колдовали. — А мы тебе будем освящать.
— Люди мрут, — тихо напомнил Юрасю Раввуни. — А эта... Вот кабы горела она синим огнём.
Баба с сомнением подала Петру толстенную штуку полотна. Петр взвёл глаза и зашептал что-то про себя. Никто не увидел, как он незаметно выбил в середину сувоя огонёк их трубки:
— На. Будь благословлена за доброту к нам.
— И к соседям, — с иронией добавил Раввуни.
О, если бы он знал, что слова те надо говорить не с иронией, а с угрозой!
...Баба положила полотно в сундук и снова начала ласково надвигаться на них грудью.
— Прости, Господи Боже. Простите, Божьи гостьюшки. Я уж и задержать вас не могу.
Она выдавила их в сени, а потом во двор.
— Ни на минуточку не могу. За коровками в стадо бежать надо... Хоть какие уж там коровки. Два десять какие-то раз по семь. Вы уж если когда-нибудь ещё пойдёте, может, то заходите, заходите.
И хотя все — и она сама — понимали, что за коровами идти рано, все сделали вид, что так и надо.
— Мужик когда вернётся? — коварно улыбнулся Петр.
— Завтра, миленькие, завтра.
— Так передавай ему привет от Христа с апостолами, — улыбнулся Петро. — Ещё раз будь благословлена за доброту.
Он знал таких людей.
Они двинулись своей дорогой, а баба побежала своей.
И когда они отошли уже очень далеко, Левон-Петро внезапно захохотал. Все начали расспрашивать, и тогда он рассказал им всё. Христос даже побледнел.
— Вернёмся.
— Поздно. Теперь, наверно, она с лозиной к стаду идёт, а из сундука, из всех щелей, дым валит. Пока дойдём... Пока то... А ты что, Иисус? Погони боишься? Мужик завтра вернётся.
— Может, она это потому сказала, чтобы мы вечером не вернулись, — боязливо предположил Андрей.
— Глупость! — возразил Петро и вдруг снова засмеялся. — Если бы она не была так умна да не выжила нас сразу из хаты. Ну, начала бы кадка тлеть — учуяла бы! А так... «коровки». «Пускай поды-ха-ют...» Вот, теперь она, наверно, к стаду подходит... А дым уж из окон...
— Вот что, — сказал Христос. — Правда, возвращаться поздно. Так садись, женщина, на мула и езжай. А мы за тобою. И — бегом! Чтобы все эти деревни cтороной обойти, за собой оставить. Чтобы ночевать во Bceлюбе, а то и дальше. Поймают — голову оторвут. А тебе, Петро, за такие дела я в другой раз все палки обломаю о плешивую твою пустую конавку.
Они шли быстро. Они почти бежали за мулом. Но Петро всё равно иногда останавливался и, задыхавшись, смеялся.
— Вот, скотину гонит... Вот, дым увидела...
А через некоторое время:
— Вот, подбежала... Дом горит... Ясным, холера на него, пламенем...
И потом:
— Вот, пластом лежит!.. Вот, ревёт!
Когда они таким образом уже ночью добежали почти до Вселюба, увидели огоньки и, обессилевшие, пошли немного тише, Раввуни внезапно выругался:
— Ну и чёрт с нею... Пускай вся сгорит...
— Ты что? — удивился Юрась.
— А то, — с неугасимой злобой ответил Иуда. — Пускай горит!
И после молчания добавил: