Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 5)

Большущее лежало на берегу и воняло, которое, дьявол его знает, из каких допотопных времен пришло и вот, по неизвестной причине, издохло. Может, потому, что появился человек... Но это мудрствования начались уже. А христианин мудрствовать-то не должен, дабы не убыла вера. И так пришла в упадок она в последние наши времена.

И было в глазах остекленевших, во всём издыхании уродины этой и в смраде какое-то пророчество. Но какое — слабым мозгам человеческим до сих пор не удалось понять.

...И ещё было в тот год страшное и непонятное. Только уж не на земле, а на небе. Возникали где-то далеко озёра и океаны, и замки плыли в облаках, и неизвестные возле них деревья и пасущиеся стада.

Плыли в небе корабли под кровавыми парусами.

И вставали в небе города, так крупно, что жителей можно было узнать в лицо, и один узнал в этом дьяволь­ском городе друга, а за это его затащили в городскую темницу. Потому что, если у тебя уж друзья в таких горо­дах живут, — ясно, что ты за птица.

А то было ещё тогда в Мстиславле. Вышел только день назад из города шляхетский полк на границу. И вот увидели этот полк жители. Идёт по небу. И через не­сколько дней вырезали и выбили этот полк до послед­него человека. Шли Москву бить, а вместо этого Москва их побила. Шли по небу, куда через несколько дней и от­правились. Это, стало быть, Бог знамение подал.

А из Менска в то же время увидели в небе два легио­на, которые, схватившись, сражались так, что ясно было: мало кто останется жив. Можно было рассмотреть дым, сабли, ржущих без звука коней и каноны. О горе вели­кое! О ярость человеческая!

А потом выяснилось: видели сечу наших с татара­ми, теми, которых ещё князь Василий Третий на нас на­вёл. И сражались за Мозырем. А дотуда от Менска почти сто шестьдесят две менских версты, как птице лететь.

И от ужаса, голода, сечей и знамений небесных по­нятно было: наступают последние времена, смерть лютая людям и вымирание. Те времена, когда, может, не только на развод людей не останется, но и одного, чтобы плакать над трупами. Те, когда остаётся только и надеяться, что на высший разум.

Думаю — байки это. Никто ничего не знает. И не Он это, наверно, приходил. Но то, что на небе происходило и что случилось в ту ночь, — это правда, это многие ви­дели. И потому поверили легко. А может, и не потому, а просто отчаяние.

...Весною той, ночью, — а видели это жители из Мира, из Несвижа, и Слуцка, и Слонима, всех тех горо­дов и весей, — с шипом и свистом промчался по небу огневой змий с длинным ярким хвостом.

Ближе всего видели его мужики деревни Вонячье, под Миром. Пролетело сверху, и вниз, и наискось и чебу­рахнулось за окоёмом. Содрогнулась земля, полыхнуло нечто такое огнём, а потом долетел глухой удар.

Утром наиболее смелые пошли в ту сторону. Уви­дали огромную яму — шесть, если не больше, хат вле­зет — со сторонами оплавленными, что-то блестящее на дне и разметённую вокруг, тёплую, как печка, землю.

Яму ту, вместе со всем, потом мирский капеллан приказал, не рассматривая и не копаясь, землёю засы­пать — дабы искушения не было и дабы не дотрагиваться до вещей змея. Ибо всем известно, чьим оружием был змий. Но это потом, на второй день.

И тогда увидели мужики под кустом, в тумане, че­ловека, который лежал, широко раскинув руки, ничком, как низринутый, как лежал сатана, когда Господь Бог низвергнул его с небес.

Лежал он неподвижно. Потом крики козодоя то ли разбудили его, то ли привели в сознание. И он оперся на руки, а потом медленно встал и поднял с земли плащ. И тогда все увидели, что он в одежде школяра, и тогда окликнули и подошли, а до того времени боялись.

Спросили, почему он тут, а он сказал, что он стран­ствующий школяр и заблудился и хорошо видел, как па­дает это с неба... И далеко от него; но так как он и дальше блуждал, то случайно вышел на это самое место и тут увидел, что земля горячая. А поскольку огниво он по­терял, а сам весьма намёрзся, то лёг на горячую землю и проспал, как на лежанке. А когда у него спросили, а по­чему это у него лоб разбит, он сказал, что вчера, по доро­ге, подрался со странствующим монахом в корчме.

И тогда у него спросили, как это он не боялся так близко от дьявольского места спать. А он сказал, что ни­каких дьяволов на свете он не боится и с охотой бы на этот вид посмотрел или даже выспался на одной печке — ибо ему это маловажно.

Был он не так уж и молод, лет тридцати пяти, но весьма силён и на голову выше всех. Лицо какое-то не такое и, как те люди мне говорили, чудаковатое, брови густые и длинные, зубы на удивление белые. На поясе у него висел корд в блестящих ножнах. Блестящих, но дешёвых, ибо это не было серебро.

И мужики те пустили его идти своей дорогой, а са­ми пошли к капеллану. И школяр пошёл.

Хлор Мамонтович, шляхтич, потом говорил мне, что это он первым обо всём догадался. Ибо, возвращаясь из города в поместье и встретив этого одного по дороге в своём плаще, даже ужаснулся, посчитав его Христом. Якобы вдруг и на минуту догадался — даже ноги к земле прикипели и небо показалось с литовский тулуп. Но тут удивляться не надо. Утром, издалека, на грязной доро­ге — чего не представится. Да и Хлор, конечно, как всег­да, был в подпитии. Все знают, почему он так рано из города ходит.

...А потом видели его уже с двумя другими людь­ми... А потом видели шесть человек... Десять... потом было их тринадцать, и за ними тянулся крытый холсти­ной фургон».

СЛОВО ДВУХ СВИДЕТЕЛЕЙ

«Так считали люди. Но мы ничего такого не замечали, если оно и было. Иначе почему бы Он был сначала такой, как мы, почему никуда не впутывался и не лез, почему не помог людям?

Напутал тут бессовестно в единственной своей записи о нем, о слухах, которые ходили о начале его, Андроник Логофил. И ничего больше не сказал, полагаясь на других. О глав­ном не сказал.

А было не так. Было вот как. Слушайте, люди».

Глава II

ГОЛОД, И ПОВЕТРИЕ, И МОР

В те дни, когда управляли судьи, слу­чился голод на земле.

Книга Руфь, 1:1

Земля была чёрной.

Вся в сетке трещин, в глубоких расщелинах, сухая, как ладонь земледельца и как порох. Редко, иногда в по­ловине сажени друг от друга, шевелились на ней чахлые ростки ржи.

Ветер порой вздыхал среди зноя, но нёс лишь ещё большую жару, будто из натопленной печки. И тогда по полю бродили карликовые смерчи. Они несли пыль, но такую чёрную, что, казалось, — пепел.

И такой же пепел вился из-под копыт охотничьей кавалькады, мчавшейся по полю, а потом по дороге, к не­далёкому селу.

Люди ехали отчасти на чёрных либо мышастых злых мулах, и по этому можно было догадаться, что едут люди духовного звания. Но, если бы не пурпурная карди­нальская мантия одного, если бы не епископский плащ второго, если бы не серая доминиканская и не лиловая православная рясы двух других, любой наблюдатель мог бы взять это под сомнение.

Из-под ряс выглядывали кольчужные воротники, под плащами были золочёные латы с солнцем на груди. (В солнце превратилась голова Медузы Горгоны, которую любили чеканить на своих латах язычники; превратилась потому, что, конечно, не к лицу было христианам носить на груди языческий знак. И вот вместо лица Медузы гро­зился с лат яростный солнечный диск, а вместо змей вол­нисто разбегались лучи.)

Кажется, против того, что это попы, свидетельство­вало и другое. Тут не было ни одного человека, при бедре и в руках которого не было бы оружия.

Еленцовые — полесские, тисовые — западные и страшные белорусские луки из двух скреплённых рогов серого лесного быка, колчаны-тулы, пищали; гигантские, в человеческий рост, двуручные мечи с волнообразным либо прямым лезвием, без ножен, ибо из них невозмож­но вытащить самому лезвие такой длины; мечи средней длины и короткие корды. Азиатские, прямые, как меч, сабли и сабли булатные, змееподобные; персидские, узкие, как аир, и острые, как жало; турецкие елмани со сталью, идущей голубыми звёздочками; ятаганы, по­хожие на серпы и предназначенные, как и серпы, для удара вогнутой стороной; приднепровские белорусские копья полуторной длины и потому предназначенные для бросания ногой, с подъёма ступни, и белорусские же иклы — короткие мечи с лезвием широким и толстым, как коровий язык, и длиною в двадцать пять дюймов, с месяцеподобным концом рукояти, для упора в живот либо грудь, когда бросаешься на врага, и двумя упорами для рук, иклы, предназначенные для смертельной руко­пашной в тесноте. И на всём этом — рябь золотых мо­неток, эмали, золота, рубинов, ажурных накладок. А над всем этим, под шишаками, арабскими зерцалами, коль­чужными сетками и булатными шеломами, — глаза, ко­торые и минуты не задумаются над тем, употребить эту сталь либо не употребить.

Удивился бы такому только чужеземец. На протя­жении нескольких веков, а особенно в то время, дождём сыпались декреты, в которых запрещалось духовным осо­бам носить оружие в мирное время, бахвалиться им, зло­употреблять им. И, однако, никто не обращал внимания на декреты и на угрозы, содержащиеся в них. В крайнем случае, можно было спросить даже и самого папу, где он видел мир.

И поэтому вооружены были все, кроме некоторых женщин.

Да, женщин. Третье, что могло бы заставить усо­мниться в том, что едут люди, наделённые духовным саном, было то, что с ними на отдельных конях, а то и просто за спинами сидели женщины. Разукрашенные, белёные, с подплоёнными волосами под золотыми с ал­мазами сетками, с оголёнными почти до сосков грудями, на которых прислужницы мастерски вывели тонёхонькими кисточками сетку голубых жилок. Зубастые, очевид­но хищные, очевидно неопределенного поведения — всё равно знатная это была дама или женщина из бесстыд­ной улицы.