Владимир Короткевич – Христос приземлился в Городне (Евангелие от Иуды) (страница 21)

...И когда все они исчезли, войт снял с края корыта одинокую фигурку, опустил её на воду и начал следить.

Как раз в этот момент доминиканец проскользнул в дверь.

— Идёмте, ваша милость. Идёмте, сын мой.

— Куд-да? — не отрываясь от зрелища, спросил магнат.

— Рада собралась. Самозванца этого, Христа с апо­столами, судить.

— A-а... Это я всегда.

Флориан заметил состояние своего собеседник

— Можете и остаться. Нам только ключи от «преисподней».

— Н-не-ет, — закрутил головою Жаба. — Это, может, у других войтов так. А я такой войт, что ключи эти у меня в-всегда на поясе. Без войта не откроете. Хотите открыть — идите за войтом. Раз «преисподняя» открыта — стало быть, войт там... Где палач?

— Поскакали за ним.

— Эг-ге. Хорошо... хорошо.

Флориан Босяцкий смотрел на корыто:

— Зачем же это вам пачкаться по мелочам? Власти и силы над этими местами у вас хватает.

И внезапно понял. Сказал с отеческой улыбкой:

— A-а, понимаю, попытка перед большими делами...

— Да.

Войт пошёл за мнихом. На мгновение задержался в двери и бросил жадный взгляд на корыто.

Там, на поверхности воды, никого уж не было.

Гладь.

Глава VIII

ПАЛАЧ

От первых людей моя служба — везде,

Стара ведь она, как рай.

Бог карал изгнанием первых людей,

Каин Авеля смертью карал.

Если Царь свой трон ворует скорей —

Палач и над ним магнат.

Таким образом, главный — палач меж людей.

И, стало быть, он — примат.

Средневековая латинская эпиграмма

За последней из городенских слобод, в глубоко влажном овраге, поодаль от всякого жилья, приткнулась возле родника халупа под дерновой крышей.

Гонец спрыгнул с коня, толкнул сколоченную из горбылей дверь и остановился: так внезапно, после со ночного света, темнота украла глаза.

Некоторое время он стоял, вроде слепой, потом увидел окошко, сноп света, в котором курился дым, и вы­соко над своей головой — две пары зелёных глаз.

Глаза на минуту исчезли, потом что-то мягко уда­рилось о пол, и глаза загорелись уже около земли. При­близились. Что-то мягко потёрлось о ногу гонца. Он за­дрожал от мерзости.

— Агысь, — бросил он безличный возглас, так как не знал, какое существо он гонит.

Свинье он крикнул бы «аюц», овце — «ашкир», но тут, не зная, животное это или, может, сам дьявол, растерялся.

— Брысь! — прозвучало из тёмного угла.

Кот отошёл и заурчал. И только когда он попал в квадрат света на полу, гонец понял, почему он не видел его. Кот был чёрный, как китайские чернила и как сама тьма: огромный, с ягнёнка, гладкий котяра.

Глаза немного привыкли к темноте. Гонец увидел небольшую комнату. Пол был гладко отстроган и напо­ловину, где ближе к кровати, покрыт шкурами. Кровать также была под шкурами, а над кроватью висели два меча, оба двуручных и длиной почти с человека.

Ровный предназначался для дворян, политических преступников и вообще для пресечения тех преступле­ний, в которых суд не находил элементов ереси. Работать ему по этой причине приходилось редко. А волнистый, который не только рубил, но ещё и рвал мускулы, был для людей более простых и еретиков. Этому приходилось бы работать и работать, если бы не такое обстоятельство, что простонародье охотнее вешали, а еретиков жгли.

Таким образом сохранялось свойственное природе равновесие.

На лезвии волнистого меча было вырезано последнее слово в дорогу: «I nunc...», хотя палач латыни не знал.

Стояли ещё в комнате, в самом тёмном углу, резной шкаф, на котором блестели глаза второго неизвестного существа, стол и разнокалиберные стулья. И от этого ста­новилось не по себе, ибо сразу вспоминалось, что палач имеет право на одну вещь из конфискованной обстановки осуждённого (остальное забирали судьи и следователи, отдавая кое-что доносчику).

Халупа, видимо, была врыта в склон оврага, так как весьма маленькая снаружи, она имела продолжение: большое, совсем тёмное помещение, похожее на сарай. Помещение было отделено от первой комнаты завесой из облезлых шкур.

— Почему не пришёл Пархвер? — спросил тот же ясный голос. — За мной всегда приходит Пархвер.

— Сегодня ему не до того, — сказал в темноту гонец.

— Как это не до того? Он что, не мог мне высказать почтение? Он что, не знает, кто я?

— А что он должен знать?

— А то, что из высоких людей только счастливый из­бегает моих рук. Как и лап дьявола. И поэтому со мной надо дружить. Как надобно иметь, на всякий случай, приятелей и в аду.

— Важное дело, господин.

— Ну, хорошо.

Глаза наконец приспособились к темноте. Только верх шкафа безнадежно терялся в ней, и таинственного существа нельзя было рассмотреть. Но остальное было видно.

Палач сидел возле кровати на полу и складывал из прутьев что-то удивительное, с крыльями.

— Сейчас, — отозвался он. — Смастерю вот только и поскачем.

Был он широким в плечах, руках и бёдрах, но каким-то вялым и будто бы даже изнеженным. Лицо широкое. Брови чёрные. Жёсткие мускулы возле рта. И странно было видеть в небольших глазах оттенок какой-то удивительной меланхолии, а в беспрекословных складках рта — иронию и разочарование.

— Это что?

— Это, братец, изобретение.

— А это зачем? Клетка?

— Угу, — отозвалось со шкафа неизвестное cyщество. Словно в бочку.

— Замолчите, пан, — бросил туда палач. — Да, это клетка.

Помолчал. Потом произнёс с приятной конфиденциальностью:

— Понимаешь, ширится матерь наша церковь. И римская ширится, и восточная. Римская особенно. И неизвестно, которая возьмёт верх. А скорее всего — рано или поздно помирятся. И придёт время — будет она, правая вера, надо всеми другими языческими вера­ми, над всем миром. И даже над животными и гадами. Всех, кто хоть немного иначе думает, сметёт. И будет тог­да рай, тишина и благорастворение воздухов. Человека его матерь наша нежностью, да неотступным покрови­тельством, да отеческими заботами уловит в мережу Божьего царства и любви. А вот с животными и гада­ми труднее. Они себе прыгают, гуляя весёлыми ногами, ползают, да летают, да поют, и нет им дела, что распи­нали когда-то христиан и, стало быть, теперь христиане до конца света должны распинать других и главенство­вать над ними. Попробуй улови их душу. И никто над этим не думает. Ни философы эти, ни академики, ни поэты, никто... Есть, конечно, есть, ничего не скажу. Но как-то всё бескрыло, как-то всё только на людей [4]. И раз они, сопливые книжники, не хотят думать о будущем человечества и вообще всего живого — надо это всё взять в наши сильные руки. Мы не подготовились. И кому-то надобно думать о будущем, и готовиться. Вот я, скром­ный человек, и мастерю.

Палач прикрепил к поделке второе крыло.

— Это клетка для соловья, — он рассматривал её с неж­ностью и законным почётом создателя. — С крыльями. Летучая. Летай себе в ней, да и славь Господа Бога и нашу церковь.

И неожиданно легко вскинулся на ноги.