Владимир Корн – Волки с вершин Джамангры (страница 21)

Тогда почему Дом Благочестия так охотно ими торгует? Хотя спрашивать об этом у представителя Дома Истины, в лучшем случае, бестактно, ведь денег он не признает вообще. Что, наверное, правильно, поскольку истина может заключаться в чем угодно, но не в металлических кругляшках желтого цвета с оттисками на них гордых профилей, как правило, полных ничтожеств. Истина не может быть в золоте хотя бы по той причине, что оно — лишь посредник. Вообще непонятно, на что существует Дом Истины. И куда уж понятней, почему самый малочисленный. Наверное, он единственный, куда я смог бы примкнуть. Если бы не шитье золотой нитью на стоячих воротниках их мантий: не Пятиликий ли заявил, что все люди равны всегда и во всем?

— Тогда, возможно, мне нужно оставить своих спутников, и вернуться в Гладстуар?

— И далеко вы от себя убежите? Тот, кто все это и затеял, не оставит вас в покое нигде. Хотя, может быть, это и есть цель. Или одна из них. Чтобы вы полней представляли картину происходящего, сарр Клименсе. Играете в шахматы?

— То, что я умею, трудно назвать игрой.

— Не имеет значения. Просто представьте — клеток тысячи, фигур тоже. Вы разыгрываете партию, стремитесь в ней к какой-нибудь комбинации, ваш противник обдумывает контрмеры, вдруг появляется еще игрок, двое-трое, куда больше, и каждый из них делает по несколько ходов кряду. Причем и белыми, и черными, затем на некоторое время уходят. И так раз за разом. А самое главное — они имеют право их делать. И еще им не интересен конечный результат: их забавляет сам процесс.

«Сомнительно, чтобы даже Клаус при таких правилах смог свести игру хотя бы к ничьей»

— Кстати, когда вы намереваетесь покинуть Ландар?

— Завтра, — твердо заявил я, как бы не хотелось продолжить занятия с Огюстом Ставличером.

— Знаете, мне пришла мысль посетить Гласант. И брат Корнелиус в письме об этом же просил. Вы ничего не имеете против, если я отправлюсь туда в компании с вами?

— Как вам будет угодно.

— Даниэль, куда собрался? — спросил Клаус, наблюдая за тем, как мне седлают Рассвета.

— На луга. Хочется посмотреть, что осталось от копны сена. А заодно хорошенько запомнить ее местоположение.

— Оно-то тебе зачем?

— Ну как же? Когда ты прославишься на посту наместника Клаундстона на том месте обязательно воздвигнут монумент, и в здешних краях появится еще одна достопримечательность. Думаю, с течением времени она начнет собирать не меньше народу, чем явление Пятиликого. Остается только подумать над концептом скульптурной композиции. По моему скромному мнению, она обязательно должна состоять из двух обнаженных тел, которые сплелись в любовном экстазе. Относительно женского лица пока ничего не идет в голову, но твое, Клаус, непременно должно быть обращено вдаль, желательно в ту сторону, где и находится Клаундстон. Все-таки посвящена скульптура не самому факту соития как таковому, а тому, что в ней принимал участие Клаус сар Штраузен. Помимо того, считаю, зрительно мужская голова должна находиться выше задранных вертикально в небо женских ног. Если анатомически сие возможно. Что по этому поводу думаешь? Есть какие-нибудь мысли, идеи?

— Скажу лишь, что рад видеть тебя в наконец-то хорошем настроении: в последнее время ты сам был не свой.

— Кстати, кусочек темного стекла приготовил?

— И на какой ляд мне темное стекло?

— Чтобы не ослепнуть, глазея на Пятиликого. Да, мы выезжаем завтра.

— Завтра, так завтра, — легко согласился Клаус. — Стаккер уже знает?

— Еще нет. Встретишь, передай ему, не сочти за труд.

Рассвет нес меня вдоль берега Ланды, оставив далеко позади сопровождение из трех наёмников Стаккера. Поначалу они пытались держаться рядом, но куда там! В скорости ему мог соперничать лишь Красавчик Клауса. Но только не в выносливости, и к этому времени он тоже обязательно бы отстал. Куда я так несся, пугая взмывающих в небо перепелок, и спасающихся бегством зайцев? Самому бы знать. Но так хотелось пустить коня в бешенном галопе, и ни о чем не думать. Не нахлестывая его, не давая ему шенкелей, а только свободу. Ведь и он наверняка успел заскучать в стойле. Фермы давно закончились, а мы продолжали нестись. Я и не пытался задать направление Рассвету, полностью ему доверившись. Сочтет нужным перейти на шаг, так тому и быть. И уже тогда начну оглядываться по сторонам — и где это я оказался? Но Рассвет все не думал переходить хотя бы на рысь, продолжая мчать меня куда-то вдаль.

Ландар располагался в долине между двух горных хребтов, и потому что на востоке, что на западе были видна череда заснеженных пиков. Там, на юге, куда и лежит наш путь, они исчезнут совсем, уступив место степи, которая упрется в побережье Канлайского море. Увидеть море мне довелось единственный раз. Помню, долго потом снились крики чаек, шорох прибоя, и белые пятнышки парусников на горизонте.

Наконец, я перевел Рассвета на шаг. Ближе к реке, почти на самом ее берегу, виднелся сложенный из дикого камня домишко, с крытой рогозом крышей. Из очага недалеко от него поднимался вверх сизоватый дымок, а рядом с ним застыла фигурка одиноко сидящего человека. Дальше, за рекой, пасся большой табун.

Судя по ряби на воде, а она появляется при безветрии только в неглубоких местах, напротив хижины находился брод. К ней-то я и направился. Почему-то захотелось посидеть, глядя на реку, слушая ее журчание, и вдыхая дымок от костра. А возможно, завязать разговор со случайным человеком. Разговор ни о чем, не преследующий никакой цели, и ни к чему не обязывающий. Словом, почувствовать умиротворение, особенно ценное после сутолоки переполненного людьми Ландара.

Заслышав топот Рассвета, человек обернулся, чтобы оказаться глубоким старцем. Он бросил на меня взгляд, задержался им на шпаге, с трудом поднялся на ноги, отвесив поклон, прижимая к пояснице руку. Закрепив уздечку на коновязи, я уселся на до блеска отполированную штанинами лавку. Старик, выглядевшей ровесником всего человечества смотрел на меня настороженно.

— Приветствую вас. Не обращайте внимания. Место знаете ли такое, умиротворяющее. Увидел, и так захотелось посидеть! Вы присаживайтесь, присаживайтесь.

От бурлившего над очагом котла пахло рыбной похлебкой. Ее вообще было много, рыбы. Распяленная деревянными подпорками, она висела рядами, нанизанная на нить. Чуть в стороне сушились сети, и рядом с ними лежала вытащенная до половины на берег лодка.

— Здесь покой, — кивнул он. И зачем-то добавил. — Скоро сюда мои сыновья приедут, время обеда.

— Покой, — согласился с ним я.

Глядя на вешала с рыбой, жир на которой застыл красивыми капельками, так похожими на янтарь. И спросил очевидное.

— Лошадей пасете?

— Их самых, — устремив взгляд куда-то мне за спину.

Там ехали наемники Стаккера, все трое, о чем-то негромко переговариваясь между собой. Наверное, ругая меня, и мою сумасбродную выходку, из-за которой им пришлось долгое время нестись сломя голову непонятно куда. Но подъезжали, держа лица невозмутимыми.

Тоже спешились, пристроив коней там же, где и я Рассвета, поприветствовали старика, и уселись на соседнюю лавку.

— Хороший у вас конь, сарр Клименсе! — похвалил моего скакуна один из них.

Самый низкорослый из всех наемников Курта, но шириной плеч почти не уступающий Базанту, Евдай наверняка был родом из восточных провинций Ландаргии. Именно там все смуглы от рождения и с особым разрезом глаз. Отличные воины, и это у них в крови. Однажды мне объяснили, почему так сложилось исторически — все дело в роде занятий. У людей, ведущих оседлый образ жизни, которые занимаются землепашеством, менталитет совсем иной, и складывался он веками, тысячелетиями — они более миролюбивые по своей сути. Оно и понятно: их богатство — землю, не отобрать, и не увезти с собой. Убить можно, но земля так и останется на месте.

И совсем другое дело — кочевники. Есть у тебя скот — ты сыт. Но налетел враг, забрал всех твоих овечек с коровами, и тогда — голодная смерть. А потому ты всегда должен выглядеть так, что зубами в горло вцепишься, защищая свое. Отсюда и менталитет. Справедливости ради — кочевники не создают цивилизаций, это — удел землепашцев. Такие мысли лезли мне в голову, глядя на бегущие к морю воды реки Ланда.

Евдай же продолжал расхваливать мою лошадь.

— Даже мне на своем Харее тягаться с ним не получилось. А уж как я им гордился! Так! — голос его изменился, и все невольно посмотрели в ту сторону, куда он глядел сам.

По направлению к броду скакало несколько всадников, и лица наемников сразу же посуровели.

— Это мои сыновья! — торопливо сказал старик. — Увидели незнакомцев, и решили проверить.

Всадники и не подумали притормозить ход коней перед тем как влететь в реку. Они неслись по воде, поднимая кучу брызг, пока их лошади не вошли в нее по самую грудь. Переправившись, торопливо спешились, передав повода совсем юнцу, и к нам приближались уже тесной толпой, не сводя настороженных глаз.

Когда подошли вплотную тот, кто шел впереди остальных, самый старший, с глубоким шрамом через полщеки, что придавало ему разбойничий вид, сделав подобие поклона, поинтересовался.

— Что господам угодно?

«Самому бы знать, что им угодно. Покоя захотелось, но только всех переполошил»

Объяснять — значит заставить их прятать усмешки, и потому в ответ промолчал.