Владимир Корн – Теоретик (страница 35)

– Какая еще лампочка? – заинтересованно спросил Янис. – И при чем здесь холодильник?

– Да был у нас однажды разговор, – тут же откликнулся Гудрон. – Про бесперспективность всех нынешних источников энергии. Даже ядерных. И тех, что уже созданы, и тех, что еще предстоит создать. Наподобие какого-нибудь там реактора холодного синтеза. Не говоря уже про такую муру, как всякие ветряки и прочие солнечные панели.

– И что, всех их холодильники заменят? – гоготнул Янис.

– Нет, не заменят. Проф, может, сам все расскажешь?

– Ты этот разговор затеял, ты и объясняй.

– Ну как знаешь. В общем, так. Этот почти предатель, – Гудрон указал на фыркнувшего Славу, – утверждает, что все взятые вместе компьютеры мира то ли уже сравнялись, то ли вот-вот сравняются по мощности с одним-единственным человеческим мозгом.

– Причем мозгом самым посредственным, как, например, у нашего Бориса, – вставил свою ремарку Слава.

– Не суть, – отмахнулся от него Гудрон. – Так вот, Янис, ты можешь себе представить, сколько энергии вся эта вычислительная техника потребляет?

– С трудом.

– Много, очень много! – Гудрон произнес это с таким видом, как будто именно он и являлся до недавнего времени главным энергетиком планеты Земля и потому цифры были ему хорошо известны. – Энергетический кризис уже только из-за них не за горами. А человеческий мозг, который равен по мощности всем им сразу, всего-то тридцать ватт. А холодильник при том, что в нем именно такая лампочка. Ты только представь себе, а?!

– У нашего мозга совершенно иные принципы работы, – не смог не влезть Слава. – И понять мы их пока не в состоянии. При всей той массе информации, которую о нем имеем. Мы даже не знаем, откроется ли эта тайна уже на следующий день или придется ждать еще не одно столетие. Но вы действительно представьте себе перспективы!

– Вот к именно этому я и веду. – Гудрон заговорил едва не торжественно. – Возможно, именно ты и добьешься успеха, а сам эмигрировать собрался! – Как будто вопрос об эмиграции нашего Профа уже был решен, документы оформлены и даже билеты куплены.

– Возможно, и я, – не стал скромничать Слава. – Хотя для этого вначале мне на Землю нужно вернуться. Если не смогут обеспечить на родине и появится возможность работать за рубежом – уеду не раздумывая. Чтобы полностью посвятить себя науке, а не ломать голову – чем заплатить за квартиру. И чтобы о пустом холодильнике тоже голова не болела.

– А вот тут ты сам себе противоречишь, – обличительно сказал Гудрон.

– Не понял тебя.

– А чего тут непонятного? Вспоминается мне еще один наш разговор.

– У нас их много состоялось. Какой именно?

– Пашка Козырь при нем присутствовал. Его шкафчик Теоретику по наследству достался.

– Это мне ни о чем не говорит. Сам разговор напомни.

– Козырь у тебя поинтересовался: чем можно простимулировать работу мозга? А ты ему ответил, что лучший стимулятор – это поставить его владельца на грань жизнь и смерти. Вот тут-то он и заработает на полную катушку! Заработает так, как не заставишь его работать никакими другими способами!

– Все верно, говорил. И сейчас не отказываюсь. Причем такое справедливо для всех живых организмов, не только для человека. Даже у червей-паразитов, если у них все хорошо, нервная система редуцируется. Все это так. Но в чем именно заключается мое противоречие?

– В том и заключается, что «художник должен быть голодным». Равно как и ученый.

– Странная у тебя логика, Борис, – покачал головой Слава.

– Какая уж есть.

– Мне стимулировать мозг нужды нет. Он без того отлично простимулирован. Мне нужно хорошо его кормить, позволять ему качественно отдыхать и не забивать посторонними мыслями о том, что пора заплатить за свет, а денег совсем не осталось. Все остальное – дело политиков. Пусть между собой договариваются – в науке секретов быть не должно. Потому что наука интернациональна, как интернациональна таблица умножения. И так далее.

– Так, господа художники, политики и прочие ученые. – Грек, который внимательно прислушивался к разговору, ясно давал понять, что пора заканчивать. – Завтра будет трудный день, так что выспаться в интересах каждого. Опасаюсь, у нас даже привал устроить не получится, не говоря уже об остальном.

– Гриша, разливай, что осталось, – уже обычным голосом сказал Гудрон. – Командир! – торопливо добавил он, видя, что Грек поморщился, – Тут и на палец каждому не будет!

Глава пятнадцатая

Этот день действительно оказался самым тяжелым из всех тех, что были на протяжении нашего пути. За исключением, может быть, каньона. И уж во всяком случае, куда тяжелее самого первого дня пребывания в этом мире. Хотя он тоже был, как любила выражаться моя бабушка, не приведи господь.

Хорошо помню, что чувствовал себя на грани отчаяния. А отчаяться было от чего. Я не понимал, где я, что со мной, как сюда угодил и, наконец, зачем. И не является ли все происходящее вокруг меня предсмертным бредом, в то время как жизнь моя отсчитывает последние мгновения под колесами автомобиля какого-нибудь лихача? Ведь перед тем, как на некоторое время наступила темнота и я оказался здесь, собрался перейти дорогу, где движение было довольно интенсивным.

Наверное, единственное, что помогло мне справиться с собой тогда, – то, как воспитывал отец. Нет, он не был жестоким человеком, но считал: невозможно сделать из мальчишки мужчину, если не относиться к нему достаточно строго. Даже в мелочах. Слава рассказывал, что хуже всего здесь приходится домашним мальчикам, которые никогда не видели в жизни никаких проблем. Да и самой-то жизни еще толком не видели. Зачастую они ломаются, причем окончательно и бесповоротно. И особенно это касается городских и не служивших. Как бы там ни было, армия умеет закалить характер. Или даже спорт.

– Девочкам все-таки устроиться проще. Им всегда есть что предложить в обмен на кусок хлеба, – ухмыльнулся он. – Хотя и на мальчиков находятся любители. А вообще тут такой мир, что никому ни до кого нет дела. Все озабочены единственным – как выжить самому. И если объединяются в стаи, то лишь из понимания: таким образом выжить будет легче. Порой сам удивляюсь: ну как же так? Куда подевались все те человеческие ценности, которыми мы так гордимся? Все это человеколюбие, сопереживание и прочая ерунда? А еще каждый считает, что он в этом мире временно и потому может себе позволить то, что на Земле даже в пьяную голову не пришло бы. Ну как во сне, – попытался провести аналогию Слава. – Когда осознаешь, что спишь и можно творить что угодно, ведь ничегошеньки тебе за это не будет.

«Или как в какой-нибудь онлайн-игре, – подумал я. – Когда игроки выявляют все свои темные стороны: а чего им опасаться? Игра – она и есть игра, и в ней можно все».

– И дело даже не в том, что здесь оказываются сплошь негодяи, хотя и их хватает с избытком. Просто каждый пытается вписаться в существующую модель общества, а она тут именная такая.

Те вещи, которые Гриша пытался внушить мне в кафешантане сильно подшофе, Слава подтверждал совершенно трезвым.

– И что, все так и живут?

– Да практически все. Бывают, конечно, исключения, но выглядят они здесь инородными телами, которые сам организм пытается отторгнуть. Как выражаются медики – нетолерантны они ему. Те же перквизиторы вписываются в эту модель куда лучше. Так что, Игорь, если попал в курятник – учись кукарекать. Иначе заклюют. Как гадкого утенка.

– И что, и вы?.. – Я посмотрел на спящих Грека, Гудрона, Яниса, Гришу.

Нормальные ведь люди, за которыми ничего такого, о чем мне рассказывал мой собеседник, я не замечал.

– И мы, – кивнул он. – Возможно, не до такой степени, как некоторые, но тоже далеко не ангелы.

Местность, которую нам предстояло пройти за световой день, представляла собой заболоченную низину. Я все больше утверждался в мысли, что Грек опасается охотников за нами куда больше, чем всех остальных трудностей, вместе взятых. Но и приведя нас сюда, он рисковал тоже. Случись незадолго до этого затяжные дожди, и все, низина стала бы непроходимой. В этом случае нам пришлось бы возвращаться к каньону, чтобы пойти на Вокзал другим путем, где шансы встретить тех, кто попытается прибрать наши жадры к своим рукам, несравненно выше.

К нашей удаче, дождь эти места миновал. Возможно, и нет, но оказался здесь не настолько сильным, и на скулах Грека наконец-то перестали ходить желваки.

– Вот это место и называется Чертовым кладбищем, – почему-то вполголоса сказал Янис. – Преодолеем его, и до Вокзала будет рукой подать.

– Из-за топей называют? – попробовал догадаться я.

– Не совсем. Хотя и они причастны.

– Тогда из-за чего? – Из слов Яниса становилось понятно, что должна быть и другая причина, главная. А может, их несколько.

– Тут какие-то испарения особые. Галлюцинации от них. Кому что мерещится. В том числе всякие черти и кладбище. Гудрон, правильно я говорю?

Тот кивнул.

– Где-то в этих местах парочка моих хороших знакомых пропала. А еще один рассудком двинулся. Как-то наоборот его повернуло. Был вечно угрюмым как сыч и вдруг от каждого слова начал смеяться. Смешно, нет, а он знай себе заливается. Спроси его о чем-нибудь, и все, минут на пятнадцать хохота обеспечено.

– Выговорился? – Мне показалось, Грек с трудом дождался окончания тирады Гудрона.