Владимир Корн – Теоретик (страница 30)

Наутро Грек выглядел таким же, как и всегда: уверенным в себе и невозмутимым. Ничего в нем не указывало на то, что произошло накануне вечером, когда я сам видел выступившие на его глазах слезы. У Грека – слезы!

На следующий день дождь закончился. К полудню, который мы встретили в пути, вокруг стояла такая удушающая жара, что поневоле напрашивалась мысль: лучше бы все-таки под дождем: какая-никакая, но прохлада. Я механически передвигал ноги, практически не обращая внимания ни на что вокруг, и вспоминал вчерашний разговор.

Как и обычно, все началось с подначиваний Славы Гудроном. Дело привычное, да и Гудрон, как бы там ни было, никогда не переходил ту грань, за которой дружеские подшучивания переходят в язвительное ехидство или просто становятся злыми. Такой уж у него талант: как будто бы и уколы острые, но и оскорбляться повода нет.

По лицу Славы было понятно, что вскоре он разразится очередной тирадой на тему какого-нибудь особенного свойства человеческого мозга. Так оно и случилось. С чего у них начался разговор, я особенно не прислушивался, но речь шла об окружающем нас мире.

– Борис, а с чего ты взял, что он не иллюзорен?! Что не существует только в твоем мозге, а сам ты не лежишь в горячечном бреду? Или не ходишь из угла в угол в палате психиатрической лечебницы? Возможно, именно в этот момент тебя осматривает твой лечащий врач, сокрушенно качая головой: да уж, тяжелый случай! Анамнез такой, что никакой надежды на исцеление не существует даже теоретически!

– Ну и какие у меня для этого могут быть предпосылки? Мы с тобой разговариваем, на улице идет дождь, из щелей дует, мне хочется жрать, а Гришины портянки воняют так, что хоть противогаз надевай.

Сноудена Гудрон обвинил совершенно беспочвенно, в надежде на ответную реакцию. Тот не клюнул, лишь презрительно фыркнул:

– И что из того, что на улице дождь, а из щелей дует?

– Слишком сложно для того, чтобы мне все это казалось, вот что!

– Сейчас! Наш мозг самодостаточен и, замкнувшись сам на себя, способен создать целый мир, который будет существовать только у тебя в голове. Со своим блек-джеком и гм… женщинами с пониженной социальной ответственностью, как модно с недавних пор говорить.

– Там модно, на Земле, – не преминул поправить его Гудрон. – Тут все по-другому.

– Не суть, – отмахнулся от него Слава. – Есть такое расстройство психики, как онейроидный синдром. Это одна из разновидностей шизофрении. В этом состоянии больному видится все что угодно. Он борется с пиратами, преследует «Летучий голландец». Присутствует при глобальной катастрофе, когда вокруг него рушатся целые города, гибнут миллионы людей, а то и вся планета раскалывается на части. Бродит среди жителей Древнего Рима, участвует в их заговорах и восстаниях. Совершает межпланетные путешествия, попадает в ад или рай. Перечислять можно бесконечно. Причем он не просто смотрит кино в своей голове, все куда сложнее. Да что там говорить об онейроиде, когда даже при алкогольном делирии, или в просторечии белой горячке, человек не просто видит всяких там чертиков, инопланетян или эльфов. Он разговаривает с ними, чувствует их запах и даже, прикасаясь, осязает. А если в это время с помощью приборов заглянуть в его мозг, они дадут показания, как будто действительно все происходит на самом деле. Куда там бедному Голливуду с его фантастическими блокбастерами!

– Получается, все мы психи? А это, – Гудрон обвел вокруг себя рукой, – плод нашего больного воображения?

– Не исключено. Хотя и не возьмусь утверждать. Единственное, возможно, псих только ты. А все остальные существуют лишь в твоей голове.

– Жаль, – огорченно вздохнул Гудрон.

– Что именно тебе жаль?

– Все жаль. Что мой онейроид выглядит так.

– Как именно?

– Да так, как есть. Что меня окружает? Небритая Гришина рожа и всякая гадость. – Он смахнул с берца нечто похожее на сороконожку, но с мощными жвалами. Судя по яркому окрасу, существо ядовитое. – Нет чтобы райские кущи с сорока девственницами. Поневоле сам в себе разочаруешься!

– Куда тебе столько девственниц? Что ты с ними делать-то будешь? Чай, не юноша уже, – резонно заметил Гриша. Его лицо действительно обросло многодневной щетиной, которую он поклялся сбрить только после удачного завершения дела.

– Вы сначала их дайте, остальное моя забота.

– Кто и что тебе должен дать? Это же твои собственные онейроиды, сам с ними и разбирайся.

– Сноуден, лучше помолчи. Есть ли ты вообще – тот еще вопрос. По словам Профа, может быть и так, что ты существуешь только в моем воображении.

– Ну и гад же ты тогда, Боря! – неожиданно отреагировал Гриша.

– Это еще почему?

– Вот на хрена ты меня в таком поганом мире создал? Действительно, не мог что получше придумать?

– Сноуден, скажи спасибо, что одной из его девственниц не стал. – Янис, о котором все думали, что он давно спит, заржал так заразительно, что к нему поневоле присоединились и остальные.

– Тоже верно, – смеясь вместе со всеми, согласился с ним Сноуден.

– Теоретик! Проснись!

«И чего орать-то?! – Хотя Гудрон орать и не думал, только шипел. Но получилось у него довольно зло. Или взволнованно. – Не сплю я. И по сторонам смотрю, и вверх, и под ноги. Заодно и ствол направляю туда же, куда и взгляд – эта привычка в кровь успела въесться. Видел я ту гадину под ногами и ни за что бы на нее не наступил».

Наступать точно не стоило: вдоль хребта мерзкого даже на вид существа торчал ряд острейших шипов, которые запросто проткнут подошву моей обуви и так же легко вонзятся в ступню. А для полного счастья в ней и обломаются. Учитывая, что шип практически полностью покрыт зазубринками, извлечь его из ноги будет проблема та еще! Помимо того, велик шанс внести в рану какую-нибудь заразу. Нет у меня пока пары роговых пластинок под стелькой, которые имеются у всех остальных. Они и рады бы ими поделиться, но даже у Сан Саныча запасных не нашлось.

– Туда посмотри! – указал Гудрон направление стволом карабина.

Вот тебе и раз! Я даже головой тряхнул от изумления. И как раньше-то его не увидел?! Дом. Настоящий девятиэтажный дом. Такие еще называют «точечными». Наверное, в связи с тем, что они одноподъездные. Судя по закругленным углам, здание было монолитным, то есть не сложенным из панелей или кирпича, а залитым раствором в форму. И до него всего-то метров триста, не больше. Дом возвышался над густым низкорослым кустарником, который подступал к нему вплотную.

– Как он здесь оказался?!

– Как все здесь оказывается? Не было – раз! – и вдруг стало. Кто-нибудь толком может такие вещи объяснить? Главное, что он здесь есть.

– Теперь что, объявим его собственностью, сами поселимся, остальные квартиры в аренду сдадим и заживем припеваючи? Канализацию придется делать. Далековато с девятого этажа в нужник во дворе бегать. – Я смотрел на их возбужденные лица, и сарказм из меня так и рвался.

– Теоретик, ты хоть представляешь, сколько всего в нем можно поиметь?! В том случае, если он еще не разграбленный?

– Нет.

Я злился на самого себя. Всяких сколопендр под ногами вижу, а дом, самый настоящий дом чуть в стороне – нет. Не какую-нибудь избушку в лесной глуши – девятиэтажный. Торчащий над окружающим миром, как указательный палец над кулаком: смотрите, мол, вот он я.

Что до нашей находки… Все, абсолютно все, что чудесным образом перенеслось сюда из прежнего мира, обладает огромной ценностью.

Взять, например, этот дом. Оконные стекла вместе с рамами, двери, металл перил на лестничных пролетах – в дело пойдет все. А уж если зайти в квартиру!.. Любая тряпка, которой на Земле прямая дорога на помойку, здесь найдет свое применение. Не говоря уже о мебели, бытовой аппаратуре, одежде, посуде и прочем. Все это я понимал, и потому так забавно было наблюдать за пританцовывающим от возбуждения Гудроном и его вытянувшимся после моего «нет» лицом.

Тот объяснять ничего не стал, лишь огорченно вздохнул: ну и дали же мне в ученики дегенерата!

– Грек?!

– Удача! – кивнул тот, отвечая Гудрону. После чего добавил, поскольку все ждали от него другого: – Все остальные наши дела на некоторое время побоку. Сейчас главное – дом. Подходим, осматриваем, забираем самое ценное. Так сказать, снимаем сливки. Затем сносим все в одну из квартир первого этажа, у которой на окнах решетки. Дальше делимся на две группы. Одна остается охранять, другая идет на Вокзал. Скоренько так, чтобы застолбить находку.

– В Филеево ближе будет, – подсказал Янис. – Если завтра с утра выйти, к вечеру точно в нем окажемся.

– И его не минуем, – кивнул Грек. – Да уж, если дом нетронут, в нем найдется столько, что в пору оптовую базу на Вокзале открыть.

– А не проще здесь ее сделать? – влез в разговор я. – Пусть отовсюду подходят, а мы им: кому оконное стекло? Отличного качества, без единой трещины! А вот отличный диванчик, практически новый! Книжки? Вот здесь посмотрите: мы их все сюда собрали. Вам электронику? Пройдите в соседнее помещение! Девушки, тут висят платьица, а вон за той шторкой примерочная с зеркалом. И не толпитесь, пожалуйста: на всех хватит.

На этот раз я говорил без всякого сарказма, хотя иронию скрыть не смог. Радуются так, как будто в прежнем мире какой-нибудь дальний родственник, о котором и знать-то не приходилось, вдруг оставил после своей смерти многомиллионное наследство.