Владимир Корн – Теоретик. Один и без оружия (страница 53)

И еще я думал о Светлане. Как бы там ни было, нас с ней связывает нечто большее, чем просто дружба. Ситуация может оказаться не слишком для меня приятной: придется оправдываться и перед ней, и перед Лерой. Хотя, наверное, нет — только перед Валерией. Светлане я ничего не обещал, и ни в чем ей не клялся. Но если Света полезет ко мне целоваться на глазах у Леры, неизвестно, как отреагирует та, которую люблю по-настоящему.

Или мне кажется, или все так происходит и на самом деле из-за большей продолжительности суток, но рассвет на этой планете длится куда дольше, чем на Земле. Сутки здесь определенно длиннее, и их продолжительность даже мне при желании удастся установить. Чего там сложного? Воткнул палку, сделал отметку, когда тень от нее самая короткая, засек по часам, которые показывают земное время, и жди следующего полудня. Разница и покажет, насколько местные сутки длиннее. Наверное, покажет. Но в любом случае, они определенно отличаются от земных.

Наконец, рассвело полностью. И теперь, при свете дня, хорошо было видно, что в лагере нет ни малейшего шевеления. Трупы, а их хватало достаточно, лежали в полной неподвижности, что и немудрено, и совсем неудивительно. Но не было видно и тех, кто все еще жив.

— Нормально их проредили! — заметил Трофим. — Я семнадцать насчитал.

Самому мне удалось обнаружить на одного меньше, но это ничего не меняло. Единственное, что можно было сказать точно: половина или даже чуть больше валяются мертвыми на песке. Кирилл не смог ответить, сколько их именно. Сказал лишь: человек двадцать пять — тридцать. Так сколько же их осталось в живых? Четырнадцать, если их три десятка, и отнять те, чьи тела удалось насчитать мне? Восемь, если их двадцать пять, и принять во внимание подсчет Трофима? А если больше тридцати? Это важно, ведь даже единственный несет в себе потенциальную угрозу. Оставалось только надеяться, что у Грека куда более точные данные. И по-прежнему ждать.

— Это кто из них такой смелый? — Трофим наблюдал за лагерем при помощи Пашиного монокуляра. — Признаешь его? — протянул он прибор мне.

— Боря Гудрон, — практически сразу же ответил я, едва только приложил прибор к глазам. Заодно окончательно убедившись: нападение на лагерь, работа именно Грека.

Гудрон шел к лагерю расслабленной походкой, небрежно размахивая клочком белой ткани.

Маленьким таким клочком, не больше носового платка. И я с тревогой наблюдал за тем, как он приближается к лагерю все ближе и ближе. Понятно, что его подстраховывают, и все же риск получить пулю, у него велик. Я на миг задумался: смог бы вот так, как он? После чего честно признался: не знаю. А вот он — может.

Трофим не пытался вернуть монокуляр назад, и я продолжал пристально рассматривать лагерь. Существовала крохотная надежда подстраховать Гудрона, с другой стороны. И света теперь достаточно, и карабин у Трофима с отличным боем: убедиться успел уже. А Гудрон, меж тем, все шел и шел. Пока, наконец, не остановился на краю лагеря. Он начал что-то говорить, заставив меня невольно улыбнуться: язык у него еще тот! Ситуация не совсем подходящая, но с него станется в абсолютно любой.

Вскоре из палаток начали появляться люди Абвера, и в числе последних, он сам. Без оружия, с руками на затылке, они собирались рядом с Гудроном. Затем дружно уселись на колени, держа руки все там же.

— Сколько их осталось?

— Семь человек, — ответил я, возвращая монокуляр. По крайней мере, тех, кто может передвигаться самостоятельно. Должны же среди них быть раненые? — Пошли и мы?

Какой смысл оставаться здесь? К Гудрону уже присоединилась Слава, Гриша, Янис, и сам Грек. Гриша так вообще по-хозяйски в лагере что-то осматривает. И по-прежнему неизвестна судьба Демьяна. Сколько не пытался увидеть самого его, или даже признать тело, но так и не получилось.

— Пойдем, — согласился Трофим, первым поднимаясь на ноги.

И мы неспешной походкой побрели в сторону лагеря. Успев пройти треть расстояния, когда Трофим удивленно сказал.

— Смотри-ка что!

Из зарослей слева от нас показалось еще три человека. Нет, опасений они вызывать не могли, но само их появление стало для нас полнейшей неожиданностью. Зато пришло понимание: попытайся люди Абвера уйти в Радужный, у нас с Трофимом была бы неплохая подмога.

— Этих не знаю, — ответил я на его молчаливый вопрос.

— Я тоже их прежде не видел, — сказал он. — Так, Дима, может мне ускориться? Предупредить всех, чтобы они тебя настоящим именем не называли: к чему тебе это?

— Думаю, сами догадаются.

Они признали меня издалека, чем угодно готов поклясться. Но не проявляют к моей персоне особого интереса. Который, в несколько иной ситуации, непременно имел бы место. И этот факт означает единственное. Когда мы с ними встретимся, никто не кинется ко мне, заорав во все горло: «Теоретик, так ты, оказывается, жив, бродяга, черт бы тебя побрал! Мы думали, что ты уже ласты отбросил!». Или что-нибудь в том же духе.

Я оказался прав. На мой приветственный взмах рукой, и Грек, и все остальные отреагировали примерно таким же образом. Как будто встретились знакомые друг другу люди, которые вместе выполнили работу. Мы обменялись репликами, в которых тоже все было по делу. Грек поблагодарил за неожиданную помощь, и переключился на разговор с теми людьми, появление которых из зарослей, стало для нас с Трофимом полнейшей неожиданностью.

Демьяна в лагере не оказалось. Ни среди живых, ни среди мертвых. И я прямиком направился к Абверу. Тот, даже стоя на коленях, умудрялся среди остальных пленных выделяться своей, Борис Гудрон, с его тюремным прошлым, выразился бы так — борзостью.

— Демьян где?

— Этот рыжий, что ли? Рыб кормит, где же еще? Жаль, что не в твоей компании.

Сам Гудрон, находившийся неподалеку, слушал наш разговор с интересом, но молчал. Некоторое время безмолвствовал и я, совершенно не представляя, что делать дальше. Абвер мог как солгать, так и сказать правду. И о чем теперь его спрашивать? Потребовать дать слово, что Демьян действительно мертвый? Глупо. Настоять на том, чтобы он указал, где именно лежит труп Демьяна? Так он просто ткнет пальцем в сторону моря, и заявит: где-то там. И снова я буду выглядеть не менее смешно. От всей души приложиться к его физиономии подошвой берца, чтобы стереть с нее ухмылку, чего так страстно хотелось? Он — пленный, к тому же не мой.

Тогда-то Трофим к нам и подошел, который считал иначе.

— Дима, что это ты с ним так ласково? Не заслуживает он того! — после чего сделал то, на что я не решился: пнул его, заставив Абвера завалиться набок. И продолжил. — Ты вот что, веди себя скромнее! Представлял бы что-нибудь из себя — отстреливался бы до последнего патрона. А так!.. — Трофим презрительно сплюнул.

Гудрон посмотрел на него с интересом. «Быстро же они сойдутся, если им вместе работать придется. Они очень похожи, и дело совсем не во внешности», — подумал я, отыскивая взглядом самого испуганного на вид бандита.

— Отойдем в сторону, поговорить надо, — он тоже должен знать о том, что произошло с Демьяном.

Когда мы проходили мимо Грека, тот разговаривал с теми тремя, которые появились на сцене позже всех остальных.

— Часика через два должны прибыть, — и непременно для меня добавил, потому что его собеседники наверняка должен были знать и сами. — Из Аммонита. Пусть они и решают, что с ними делать. Мои люди — не каратели, и свою работу сделали полностью.

После рассказа того, которого я за шиворот отвел в сторонку от всех, мне захотелось вернуться, и хорошенько приложить Абвера уже самому. Воспользовавшись суматохой, Демьян умудрился сбежать. Абвер солгал, заявив о том, что отправил его кормить рыб.

Эпилог

И все-таки она состоялась. Состоялась именно так, как я себе и представлял в мечтах. Встреча с Греком и остальными. Чуть позже, когда остался с ними наедине, и уже не требовалось ни от кого скрывать свое настоящее имя.

— Теоретик! — орал на самое ухо, обнимая, и едва не лобызая Гриша Сноуден. — Мы же тебя, гада, похоронили давно! Ну как ты умудрился пропасть, а еще больше — выжить?!

Я едва успел открыть рот, чтобы попытаться объяснить хотя бы наскоро, когда Сноудена сменил Слава Проф.

— Рад, очень рад снова тебя увидеть! — о души приложившись мне по плечу, сказал он.

У Славы на висках появилась седина, а на лице добавился новый шрам. Тонкий как волосок, но пересекающий его левую щеку от виска до самой скулы.

— Я тоже, — совершенно искренне, ответил я.

И хотел было поинтересоваться: когда и как он его приобрел, когда Славу оттеснил плечом Янис.

— Говорил же я им — это Теоретик! — вместо слов приветствия, начал он. — А они мне, гады: Артемон, ты точно линзы протер? Как будто я тебя с кем-нибудь другим перепутаю! — К его винтовке был прикреплен прицел ночного видения, и потому без объяснений было понятно: о каких именно линзах идет речь. — Ты вообще, как здесь оказался?!

Так сразу все и не объяснишь, и потому ответил кратко.

— Один из моих людей попался им в лапы. Пришел посмотреть, что можно сделать, а тут вы.

— О как! — в разговор вмешался Гудрон. — Стоило нам Теоретика ненадолго одного оставить, как он тут же своими людьми обзавелся! Негодяй, что с него взять!

— Борис, ты даже не представляешь, сколько раз я тебе добрым словом вспоминал! За всю ту науку, что ты мне преподал.